О Константине Скворцове только в библиографическом плане можно написать огромную статью. Поэт и драматург, начавший свое творческое восхождение на Южном Урале, настолько известен в стране и за рубежом, что уже при жизни многие считают его классиком русской словесности. Он, один из немногих владеющих жанром драматической поэзии, написал целый ряд блестящих пьес в стихах, поставленных театрами Челябинска, Златоуста, Москвы, Санкт-Петербурга, Еревана, Липецка, Озерска и других городов. Как-то «Ущелье крылатых коней», «Отечество мы не меняем», «Георгий Победоносец», «Иоанн Златоуст», «Царские игры», «Ванька Каин».  А на его лирические стихи написаны красивые, изумительные песни о России, любви, войне и уральской природе, звучащие с разных, больших и малых, и не только российских, сцен. Исполнялись такими именитыми певцами, как Зыкина, Кобзон. Константин Васильевич – кавалер ордена «Знак Почета», лауреат множества престижных премий, в том числе зарубежных.  Меценат, общественный деятель. До недавнего времени был сопредседателем правления Союза писателей России.

          13 апреля 2026 года Константину Скворцову исполнилось 87 лет. К солидному возрасту он подошёл с пятитомным изданием избранных произведений, с новой, на этот раз прозаической, автобиографической книгой «Иное время». И в последние годы пребывает, что поражает, в хорошей физической форме, поддерживаемой крепким духом. Со стержнем в душе – православным самосознанием, некрикливым патриотизмом, неизбывной любовью к Златоусту и Челябинску, в которых немало лет прожил. В областном центре Скворцов работал на трубопрокатном заводе, выпустил свои первые книги, возглавлял региональную писательскую организацию.

Бывал Скворцов и в Миассе. Здесь у него состоялось немало встреч с читателями, в том числе в ДКиТ «Прометей», с местными писателями и поэтами, которых он, как мог, поддерживал, по-доброму наставлял. Тёплые отношения у него сложились с Михаилом Лаптевым, Николаем Годиной, другими миасскими литераторами. Также дружески контактировал со многими видными руководителями Миасса,  в том числе с  генеральным конструктором КБ машиностроения Виктором Макеевым, директором Златоустовского машзавода и первым заместителем начальника КБМ Владимиром Попсуем. Разумеется, не однажды отдыхал и рыбачил в здешних краях, восхищаясь и вдохновляясь природными красотами…  

… На дачу к Скворцову в Переделкино (а было это лет восемь назад) меня повез златоустовец, переехавший жить в Москву, Валерий Кузнецов, поэт, выпустивший примечательный трехтомник под псевдонимом Евгений Таган, другие хорошие книги. С Константином Васильевичем они не только земляки, но и давние приятели. Приезжаем под вечер и застаем Скворцова на финише его необычного трудового дня: на своём, густо заросшем зеленью участке он свалил несколько толстенных деревьев, засохших от нашествия короедов и грозивших опасным падением при ураганном ветре, а их стволы и ветви распилил на дрова. Такая работа и молодому человеку с навыками лесоруба далась бы непросто, а тут – глазам не верилось, когда мы оглядывали «разработанную делянку». При этом Константин Васильевич выглядел довольно бодро, лишь слегка пожаловался на ломоту в спине.

          Нас пригласили в дом, точнее, в половину дачи, занимаемую супругами Скворцовыми и соседствующую с той частью, в которой ещё недавно жил с семьей и трудился замечательный мастер слова Фазиль Искандер. Накормили прекрасным ужином (тут от души постаралась Тамара Николаевна – супруга Константина Васильевича), за которым мы вспоминали общих знакомых с Южного Урала, яркие события, как, например, историю с созданием композиции «Щит и Меч Победы» для Центрального музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве, на которой высечено знаменитое четверостишие Скворцова: «Россияне! Не уроним чести и плечом к плечу сомкнёмся впредь. Выстоять дано нам только вместе. Порознь – только умереть!». Композицию создали златоустовцы — заслуженные художники России Александр и Нина Лохтачевы. После чая удаляемся с хозяином дачи в его кабинет на втором этаже и беседуем под запись на диктофон для этой публикации.

Заговорили о рыбалке, чтобы не сразу, а исподволь подойти к литературе. Известно: Скворцов — заядлый рыбак.

— Пригласили меня как-то на Белое море в Лопшеньгу сказать слово на юбилее писателя Юрия Казакова, который там при жизни снимал домик для работы. В нём сейчас открыт музей. Хотя с Юрием Павловичем друзьями мы не были, всего несколько раз виделись, поехал, так как высоко ценю этого прекрасного прозаика. К тому же прежде на Севере бывал редко. Узнав, что я рыбак, мне организовали ловлю трески. Клёв был замечательный, я с друзьями наловил половину лодки этой рыбы, уха из неё отменная. Через три недели оказался на Южном Урале, недалеко от города Трехгорного. Так вот, на речке в тамошних горах поймал трех маленьких хариусов. Но получил от этого гораздо большее удовольствие, чем от пол -лодки трески. Потому что это был, образно говоря, творческий момент, так как к хариусам у меня особое отношение.

     Рыбалка напомнила мне детство. Тот период, когда отец водил меня, шестилетнего, на речку «за гору» в той части Златоуста, где по дороге на рыбалку в наше время стоит мясокомбинат. Тогда его не было, а сейчас, к сожалению, нет той речки — на её месте большое картофельное поле. Представляете моё огорчение, когда я повёл туда своих дочерей, чтобы показать любимые и памятные мне места. До сих пор помню запахи заросших осокой омутов, вижу, как в прозрачной воде, в тени склоненных над омутом берез стоят, шевеля темными плавниками, хариусы…

— Ощущения детства часто подступают?

— Все лучшее в человеке рождается в детстве. Всё творчество замешено на нём. Кто не утратил воспоминаний о поре, «когда деревья были большими», остается художником до последних дней, потому что в детстве всё воспринимается непосредственно, чисто, ярко. Сознание ещё не покорежено шаблонами восприятия жизни. А увидеть предмет непосредственно, детскими глазами, не замутненными ни телевидением, ни кино, ни даже литературой (чрезмерное ее «поглощение» вредно для творчества, хотя и необходимо для расширения кругозора) — основа таланта.

— Вы свой талант проявили с особой силой, найдя свою нишу — поэтическую драматургию…          

— Как-то к моему соседу Фазилю Искандеру приехал детский писатель, к сожалению, тоже ныне покойный, Юрий Коваль. Он говорил: хорошо Скворцов «устроился», избрав редкий формат — драматургию в стихах, конкурентов в литературе у него нет. Разумеется, он шутил.

    В драматической поэзии — очень сложном жанре — сочетается и музыка, и архитектура, и живопись, и эпос, и мифология, и многое другое… Это — квинтэссенция всех искусств. Это — довольно тернистый путь. Но для меня очень привлекательный. Александр Николаевич Островский заметил: драматической поэзией нация самосохраняется. До него об этом сказал еще Гегель. Правда, в наше время что-то не очень самосохраняется, наверное, потому что мало желающих сохранять.

— Зато древние поэты-драматурги до сих пор читаются…  

— Дело в том, что слово «драматург» появилось только в средние века. До этого понятие «поэт» применялось как к лирике, так и к драматургии. Кто-то, возможно, писал пьесы прозой, но они отпали, как балласт. Вольтер не случайно подметил: человечество деградирует, если пьесы начинают писать прозой.

— Театр был другой…                               

— Конечно. Драматическая поэзия, повторюсь, вбирает в себя из многих сфер культуры. Пушкин писал Вяземскому, что язык драматической поэзии тем уникален, что половина в нём должна стать поговорками. Чтобы написать достойную пьесу в стихах, помимо изучения материла (на что порой требуются годы; когда я, например, писал об атомной бомбе, о Курчатове, потом об американском ядерном оружии — кстати, обе пьесы были поставлены Наумом Орловым в Челябинском академическом театре драмы, — я перелопатил гору специальной научной литературы, пропустив через себя), надо ещё очень вдумчиво, с сильным чувством извлекать из глубин сердца нужные слова. Если я не напишу нечто вроде «Зри в оба, говорит Циклоп», считаю, день прошёл зря. Обязательно должна родиться какая-то фраза как афоризм. Если этого не произошло (при этом «не схватило судорогой живот», не появилось чувство страха от того, что написал что-то стоящее, чего потом, возможно, никогда не повторишь), значит, нет и некоего открытия, без которого настоящая литература не может возникнуть. Должна проявиться и своя философия, пусть маленькая, кухонная, но своя… Должен обозначиться свой язык, свой порядок слов. Художник должен быть узнаваем.

 Когда я был на семинаре молодых писателей в Кемерово в 1966 году, много собралось начинающих литераторов. Рукописи лежали на столах, дунул из окна ветер, все разлетелось. Все бросились собирать с пола свои листы. У многих в них значилось «Бабье лето…». Нападают друг на друга: «Это мое «Бабье лето», отдай», «Нет, мое». Помню, Владимир Фалей из Тюмени быстро нашел свои страницы. На них: «Вижу: сын пахаря ходит в министрах, но сына министра я в пахарях что-то не вижу». Это уже —  его творческое «клеймо», «фишка» (прошу прощения — слово не очень хорошее). Сразу видно, кто автор. Его печать, индивидуальность.

— С годами отбор настоящих писателей остается прежним?

— Раньше настоящие писатели хотели что-то дать литературе, сейчас пришло такое поколение авторов, которые ищут, как бы что-то взять от неё. Рынок многих переформатировал, изменилась психология у тех, кто пишет. А чтобы что-то взять, надо писать либо порнуху, либо заниматься модернизмом под видом поиска каких-то открытий, но открытий-то не происходит. По-настоящему талантливые авторы от модернистских изысков всё равно приходят к классической простоте, которой отмечена — самый яркий пример — поэзия Пушкина и других русских гениев.

— Ваши драматургические произведения строятся на возрастании от сцены к сцене не только эмоционального напряжения, но и духа, кульминационные эпизоды включают фразы, часто содержащие либо творческие открытия, либо библейские посылы в современном стихотворном изложении…

— У меня как инженера по первой профессии написанию пьес предшествовало составление графиков — сценическое время и драматическое напряжение (можно найти их в черновиках, которые хранятся в моем личном архиве в Отделе рукописей Российской государственной Библиотеки, бывшей Ленинки). Это не значит, что я всегда четко следовал этим графикам. Между тем, садясь писать пьесу, я сверял свое эмоционально-духовное состояние с линиями графика: соответствует или нет. Если, образно говоря, у меня был холодный нос, лучше было не браться за работу. О графиках я никому никогда не рассказывал, пока однажды не услышал от Леонида Максимовича Леонова, что он, задумав написать роман, начертил график и показал Максиму Горькому. Тот посмотрел и говорит: хо-ро-оший будет роман. Это по графику-то! Выходит, гармонию алгеброй можно поверить. По крайней мере, есть между ними связь.

— Как все-таки происходят открытия в литературе?

— Тут расскажу такую историю. Был жив писатель Яков Владимирович Апушкин. Ему сейчас было бы лет 120. Я с ним дружил в молодости. Он много написал пьес в стихах. В основном, коротких, как «Маленькие трагедии» Пушкина, но их практически никогда не ставили. Однажды говорит мне: «Константин, скажи, в чём секрет? Почему мои пьесы, в общем-то, приличные, театры не берут, а твои ставят?» Надо сказать, был он очень образованным человеком, дореволюционной интеллигентской закваски. С актёром Ильинским сидел в лицее за одной партой. Я ему говорю: «Ты очень порядочный и добросовестный драматург. Если пишешь про Пушкина, то и получается у тебя про Пушкина. Если про Суворова, то и выходит про него. Если про Ньютона, то, разумеется, про этого выдающегося физика. А я всё время пишу про себя. А поскольку в зале театра сидят такие же, как я, это им интересно». Я сказал это шутя, но в этом есть какая-то сермяжная правда зрительского интереса.

    В чём же все-таки секрет? Мне выпало по жизни (об этом написано в моей книге «Иное время») пройти многие вехи становления российского государства. Целину — я там был, открытие нефти — также причастен. Когда делали на Челябинском трубопрокатном уникальную «трубу Аденауэра», работал в соседнем цехе механиком. Войну Отечественную я захватил, помню многие детали, в том числе день Победы. И вот, когда пишешь пьесы, как ни прячь в афоризм всё, что берешь в архивах, написанное не действует на читателя и зрителя, если сам не переживешь это. Если поступок героя совпадает с тем, что ты лично пережил где-то и когда-то, когда есть «личный контакт» с чувством персонажа, тогда оно и передается публике. Это очень важно понимать: когда пишешь всё про себя, наступает момент, когда в некой ключевой фразе сливаешься со всеми, в том числе со своим героем.

— И получаются замечательные строчки-открытия. Мне запомнились, к примеру, в «Георгии Победоносце» в диалоге главного героя с его возлюбленной Александрой, женой кесаря, слова о пересекающихся параллелях…

— Она: В один напев сольются две свирели,

но не пересекутся параллели –

таков закон!

Он:  Но перед нами Вечность.

И, если мы душою в бесконечность устремлены,

 там души и сольются, и параллельные пересекутся!

—  Как хорошо помните!

— Сейчас с памятью стало хуже. Раньше практически все свои пьесы знал наизусть. Анна Ахматова как-то сказала: нация в сто миллионов человек может дать пять-десять писателей, не больше. Остальные переливают слова из пустого в порожнее. Как отличить настоящего? Если поэт свои стихи по бумажке читает, то, скорее всего, никакого отношения к литературе не имеет. Если он сам своими стихами, как молитвой, спасается, значит, его творчество может быть нужным людям.

— Вот как шестидесятники в Политехническом институте. Они свои стихи читали наизусть, с таким вдохновением, как верующие «Отче наш…»

— Вот именно. Ведь я всех их знал, с некоторыми из них дружил. Многие поэты свои произведения читали на память. Почему иные читают по листку? Да потому что в тексте масса случайных слов, они-то и не запоминаются никак. А настоящая поэзия — это как цепочка, одно звено взял, потянул, за первым вышло второе, третье, четвертое… В такой поэзии нет случайных слов. Они, вытягиваясь одно за другим, легко запоминаются.

— Когда в себе почувствовали дар слова?

— Насколько себя помню, писал с пятого класса. В Златоусте, в доме, который, к сожалению, снесли недавно. Из окна была видна Александровская сопка. Рядом шла туда дорога, ещё не асфальтированная, а мощенная камнями. По ней после войны водили пленных немцев на строительство завода и Дворца культуры. До сих пор слышу стук их деревянных колодок. Так вот на эту Александровскую сопку я почти каждый день ходил, минуты за две забегал на вершину. О сопке я сочинил свое первое стихотворение, получилась, конечно, детская графомания. И далее, учась ещё в школе, затем в институте, писал стихи. Были они искренними. Но чего-то всё же не хватало. Как ни странно, и язык в Златоусте очень богатый (представители многих национальностей жили и живут в нём, породив великолепный сплав языков), но «своего» в моем стихосложении тогда ещё было очень мало. А вот когда после окончания Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства я ехал на поезде в Туву работать в совхоз инженером-механиком, на зелёном поле увидел маралов. И вдруг со мной что-то случилось. Вроде Урал тоже красивый, но там, в Туве, я пережил такой удар красотой, что, сев писать, понял: стихи стали профессиональные. Слом какой-то произошёл. И был мне тогда 21 год.

Но, что касается стихов, я никогда не стремился издать их отдельной книжкой. И сейчас так к ним отношусь, хотя пишу, как дышу, сейчас, правда, уже «с одышкой» …  Дело в том, что я в детстве хотел быть актёром, поступал в театральный институт. Конкурс был большой. Испугался. Экзамены сдавать не стал.  Но тяга к театру привела меня к таким размышлениям: актёром быть — хорошо, но лучше быть режиссёром; но ведь режиссёр «подвластен» драматургу, именно он — первооснова театра. Известно же: вначале было Слово! Эту библейскую истину никто не отменял. Так получилось, что написал первую пьесу, довольно слабенькую, показал знакомому актёру. Он спросил: «А почему в стихах?» Я не мог ответить. Надо было сказать: в прозе это не выразить. Только со временем я понял: стих должен появляться и взлетать там, где проза бессильна.

— Вы ровесник ряда поколений писателей. И миссия, роль у каждого поколения была своя. Истинное слово — вечно. Если не сегодня, то завтра оно отзовется. А роль писателя как явления культуры с годами меняется?

— Она также не меняется. В обществе она постоянна и вечна, как слово. Меняется отношение государства к литературе и культуре. Это самое уязвимое место, большая проблема сейчас. Когда к власти приходят люди рыночного толка, скажем так, а стоящая литература, как известно, опирается на вечные библейские истины, происходит отторжение одного от другого. К тому же раньше не было отвлекающих моментов: всепоглощающего телевидения и Интернета, не было соблазнительной тяги к «красивой жизни» и роскоши. Люди тянулись к духовным ценностям. Что касается тех же шестидесятников, роль которых в обществе была значимой, они оказались на пике популярности во времена, когда ещё помнили войну, не спала волна патриотизма, хотя с новой властью Хрущева и заметно ослабела. Власть менялась, отодвигая отвоеванные вместе с Победой исконные наши ценности. Многие советские люди противились этому. Потому и шли в Политехнический, охраняемый во время публичных выступлений поэтов конной милицией. С другой стороны, в советские времена была строка в бюджете, Союз писателей получал колоссальные деньги. Тиражи «Литгазеты», «толстых журналов» зашкаливали. Сейчас в трудовом реестре нет профессии «писатель». Он, занимаясь профессионально литературной деятельностью, не может рассчитывать на пенсию.

       Тогда все было иначе и в плане народного признания. Помню, у меня в «Огоньке» и «Смене» общим тиражом около пяти миллионов экземпляров вышел венок сонетов, после чего я «проснулся знаменитым», поскольку тогда практически каждая семья выписывала эти журналы. Это были самые востребованные издания. Мне позвонили многие, в том числе одноклассники, удивлялись, поздравляли. Потом через несколько лет в журнале «Роман-газета» вышли две моих пьесы, мне позвонил писатель Пётр Проскурин, поздравлял. Я ответил в том смысле, что 56 тысяч экземпляров тиража это мало. Вот его произведение «Горькие травы» было напечатано в этом журнале, когда он выходил миллионным тиражом. Для сравнения: сейчас уникальное, по сути, издание, которое читали в Советском Союзе все, печатается всего тысячей экземпляров.

Правда, когда началась перестройка, я немного порадовался: уйдут из литературы случайные люди, ремесленники, а тех, для кого литературное творчество — судьба, ничем не собьешь. Потом вижу: общество богатеет, и у кого есть деньги, издают на прекрасной дорогой бумаге зачастую такие дешёвые книги, которые наносят непоправимый ущерб нашей духовной жизни. В том числе детские книги, что самое страшное. Литература становится коммерцией, а ведь она должна быть прежде всего Божьим промыслом.

— Вы думали о миссии, создавая лучшие свои произведения?

— Громкие слова. У меня, например, спрашивали, как я написал «Георгия Победоносца», образ которого присутствует в Гербе Москвы, Гербе России? Предполагали государственный заказ. Я отвечал: всё проще. Я был в Ливане. Мой друг из этой страны, сопровождавший меня, попросил написать пьесу. «Мы её здесь будем играть, вот рядом с этими величественными римскими колоннами». Говорю ему: «Чувствую пьесу, но не знаю, о ком она будет и как называться». Через год в Ивано-Франковске на Днях литературы был такой знаковый момент. На улице бабушка пирожки продавала, завернутые в газетку. Решил бабушку поддержать, купил пирожок, сел есть. Газету бросил в урну, но мельком увидел на ней какого-то дядьку с копьем. Вытащил из урны, расправил газетку маслянистую, читаю: местный священник пишет, что у них храм именуется в честь Георгия Победоносца, совершавшего свои подвиги в Ливане и других странах, которые я посетил. Тут всё и замкнулось. Пришёл в библиотеку, выясняю: ни одного художественного произведения о Георгии Победоносце нет. И это с четвёртого века нашей эры. Есть, конечно, иконы, акафист, молитвы, стихи, но не более. Написал пьесу. Потом ещё несколько пьес о Римской империи, её правителях и святых, о первых христианах. Пришёл ко мне сын режиссёра Тараторкина Филипп, подарил православный словарь 1903 года издания. Я стал его листать. И вычитал, что некий Константин Скворцов, родившийся в 1821 году, изучал те же книги, что и я. Меня это поразило и заинтриговало. Начал литературоведческие поиски. Узнал: наибольшее количество православных писателей в России — Скворцовы. Не утверждаю, что кто-то из них — мой родственник. Но и не исключаю. Что характерно, темы русского Раскола, Византии и другие —  главные в их творчестве, как и в моем. Наверное, это не случайно. Одно знаю: один из моих дедов был священником. Возможно, на генетическом уровне передалось мне православное мировоззрение, интерес к возникновению нашей веры. И ещё одна любопытная деталь, так, к слову: Пушкин родился в доме Скворцова. Выходит, есть у многих Скворцовых своя особая миссия, связанная с православной русской литературой. Наверное, дано мне было оказаться в этом ряду однофамильцев.

— Как вы относитесь к тому, что в родном Златоусте мало ставят ваши пьесы?

— С одной стороны, грех жаловаться на то, что мои поэтические драмы не так часто берут в работу театры. Почти все мои пьесы входили, а некоторые не по разу, в театральные афиши. Они стали появляться на сценах, начиная с 1972 года, — «Ущелье крылатых коней» в Челябинском ТЮЗе, «Отечество мы не меняем» в Златоустовском театре. В последние годы мои драматургические вещи регулярно ставил Озерский театр «Наш дом», за что ему особая благодарность. Совсем недавно Липецкий академический театр драмы имени Л.Н. Толстого показал премьеру драмы «Георгий Победоносец», поставленную московским режиссером Еленой Олениной. Получился очень яркий современный спектакль, несмотря на то, что пьеса написана 25 лет назад. Конечно, если бы Златоустовский «Омнибус» взялся за мою работу из цикла «Сим победиши!» о первом православном императоре Византии Константине Великом, это был бы прекрасный подарок Златоуста не только мне, но и всем почитателям  поэтической драматургии, моим читателям и верующим людям города мастеров.

…После беседы Константин Васильевич проводил нас до железнодорожной станции. Из Переделкино мы с Валерием Кузнецовым уезжали с чувством, что побывали в гостях у истинно русского поэта, с истинно русским решительным характером и гостеприимством, доброго, любвеобильного человека. С ревностной любовью к истине, выраженной в Слове и поступке.

Москва — Миасс