Валерий Кузнецов (псевдоним – Евгений Таган) – русский поэт, член Союза писателей России, немало лет, с рождения, прожил в Златоусте, сейчас его постоянное место жительства – дачный участок сына в Подмосковье. Много пишет, издал более десяти книг разной направленности – от описания и восхваления родных мест, тружеников Южного Урала, его духовной мощи до глубокой лирики и сатирических стихов, злободневных басен.

К солидному поэтическому трехтомнику недавно добавил три прозаически книги. Они посвящены уникальным людям Златоуста, способным на многое ради общего дела, а также непростому поиску своих корней, составлению обширной географии родословной ветви, в том числе посвятил самые тёплые душевные слова своей матери Татьяне Егоровне. Недавно, к слову, переработал текст ранее созданной поэмы «Нам руки ангелы разжали», написанной в течение сорока суббот и воскресений со дня ухода её в мир иной.

Будучи недавно в Москве в командировке, я в очередной раз побывал у своего друга и тёзки. Мы осмотрели экзотическую растительность большого участка, собранную здесь стараниями его невестки и сына, побывали в ближайшем лесочке, на пруду, где Валерий Евгеньевич покормил уточек. Красота там неимоверная, что во-многом объясняет творческую плодовитость Евгения Тагана.

Вернувшись в дом, расположились на веранде. Уютно устроившись в садовом кресле, мой друг начал вспоминать родной город. Причем начал с дорогих сердцу картинок детства, проливших свет на всю дальнейшую жизнь.  

Громатуха течет…в детство

— Громатуха моя, Громатуха, — вспоминал он речку в исторической части Златоуста, недалеко от которой жил с матерью и старшей сестрой. – Какой бы интересной в общениях и плодотворной в писательском деле ни была моя жизнь здесь, часто возвращаюсь в мыслях на брусчатый мост через Громатуху, который остаётся в моей памяти мостом в детство. Есть ещё и черно-белая фотография, она меня тоже греет. На ней три друга. Стоим на этом мосту бревенчатом. Очень хочу увидеть этих друзей. Особенно Гешу, который звал меня «Лерыч» и ввёл в уличную жизнь, тогда ещё мальца детсадовского. Сергея Цапова видел в этом году, будучи в Златоусте. А с Гешой мы расстались в детстве, общаясь улично, не более двух лет. Был бы очень рад, если б как-то мы вновь встретились. Улица Громатушная запомнилась многими отсветами былого. Там жили мои первые друзья, первые обидчики, там я бегал, разбивая коленки, играл с пацанами в лапту…

Наша небольшая семья (без отца) жила на квартире, в старинном, большом доме, окруженном большим красивым садом. Можно сказать, в барском доме, ибо он принадлежал Александру Федоровичу Гулякову, бывшему директору ликероводочного завода. Некогда этот дом, прибранный к рукам Гуляковым, был технической лесной конторой.

Сестра Галина и мама мыли хозяйские полы. Мама подрядилась мыть пол за съём комнаты, в качестве квартплаты. Кроме того, на нашей семье были обязанности по обеспечению хозяев питьевой водой, уборке сада весной и осенью, очистке пешеходных дорожек от снега. Вода в доме была ходовой, заканчивалась быстро. Хозяев это мало беспокоило: вода должна была быть, все хоромы должны быть помыты… Сестра Галя с детства подрабатывала ещё швеёй. Она трудилась с 14 лет…

Сын хозяина дома, который с моей сестрой почти одногодки, учился в вузе в Куйбышеве, потом работал на Златоустовском машзаводе, как и я. Мы с ним встретились. Он был начальником отдела, я возглавлял другой отдел. У него жена была Галина. Преподавала в училище. Помню, как она стояла на веранде, а я, тогда еще школяр начальных классов, в саду потянулся за ягодкой. Она: ягодку- то оставьте. Вот эти удары по детству тоже помнятся…

… Из какого ведра, из какой тряпицы выросло это воспоминание, сказать сейчас трудно. Это как у Короленко «Дети подземелья». Громатуха в распутицу заливала у нас в подвале пол. Вычерпывали воду ведрами. Окна выходили в сад на уровне земли. Перед окном, который был в рост, стоял стол, за ним чащёбно росла малина, чуть правее перед верандой — яблоня. Дом, утопленный в саду, был расположен под откосом, вдоль переулка; по краям сада росли огромные тополя, не в обхват, вдоль пешеходных дорожек рядами теснилась кустистая сирень, всех сортов, – краса и гордость хозяина, букетами которой щедро одаривались гостьи, достойные конкуренции с киноактрисами.

Короче, это всё для меня как Валерьянка (так звала меня мама). Лекарство.  Это постоянно держит меня в духовном тонусе. Вспомню, уходят все проблемы. Оттуда идёт свет, покой.

…Здесь, вдали от детства, приятно жить. Там всё по-другому было, напряжённо в чём-то, робко, тесновато, подчас душевно неуютно. Никогда не поднимался на второй этаж. Там хозяйка играть на рояле обучала своих учеников. Для меня это был закрытый мир, недоступный. Не так давно приехал туда, через много лет, подошел к тому дому. Подумал: как бы то ни было, огромной радости и чистых чувств здесь было куда больше.  Потому что Громатуха прочно вошла в сердце и неотступно в нем живёт.

Былых высоченных тополей уже нет, это и понятно: спилили как переросшие. В подвал спустился, знакомая ступенька. Прошло более шестидесяти лет, а дверь с крючком оказалась прежней, целой. Я даже сфотографировал на память. Сейчас там студенты живут. Квартиранты. Печку, что была в центре комнаты, убрали.

Ушли в былое: открытая веранда, высоченные тополя, обворожительные букеты сирени, недоступная малина. Но осталась Громатуха, она, как прежде, неизменно журчит, музейно напевая свою мелодию далёкого моёго детства.

Там музей бы организовать того не для всех светлого и богатого времени…

Заверщица конфет и сторож

Потом маме дали квартиру, мы переехали. Мать работала на кондитерской фабрике. Она была заверщицей конфет. Я бывал у неё на работе. Видел: она трудилась за станочком, таким квадратным, небольшим; сверху столешня- круг, с ячейками по окружности, в которые размещались конфеты под завёртку.

Завернутые конфеты бросали в ящик. Таких, как она, было несколько работниц. Это был один из цехов — оберточный. Грузчики, часто мужчины, но иной раз и женщины, ящики уносили на участок расфасовки, там взвешивали, запечатывали. Видел и варочный цех. В нем жбаны крутились. Замесы тех же «Тузиков» тянулись, их резали. Конфетная цепочка. Все перед глазами.

…Мама как-то подняла ящик, упала, ударилась головой о ступени лестницы. Ей запретили у станка работать. Тут у неё вся жизнь нарушилась. На прежнем месте она неплохо зарабатывала. А тут вынуждена была перейти на легкий, менее оплачиваемый труд — в охрану.

…Отца всего два раза в жизни видел. Сначала, когда маленьким был. «Сейчас, сынок, схожу за известкой, побелим…». И исчез. Потом заявился, когда я учился в техникуме, мне было 15 лет. Пришел в галифе, в сапогах. «Я тут буду сидеть, сети вязать. Буду с вами жить». Мне таких предателей не надо было. И маме, которая столько пережила!

Я с ней однажды в ночную смену вышел. Вместе на лавочке спали. Как раз собаку завели. Барбоса. Про него рассказ у меня есть. Я взял его с собой в охрану. «Помогу тебе дежурить с собакой, — сказал тогда маме. — Буду сторожем-мужиком». А учился я в третьем или четвёртом классе.

Барбос в коридоре спал, а мы коротали ночь в сторожке. Это еще в старой кондитерской было, охраняли территорию. И вот пес ночью рванулся, залаял, на дверь начал прыгать. Кто-то чужой, значит, объявился. Унюхал кого-то. Мама позвонила в милицию.Приехали дежурные, проверили территорию. Если кто-то был, навряд стал бы дожидаться, сторожевой голос Барбоса — не ласковая штука…

Мы не вышли, побоялись. Высматривали в окно. Одна, до меня, мама не боялась. Выходила. Приходилось ей говорить с нарушителями в одиночку до приезда милиции. А тогда за меня испугалась. Был случай: один из сторожей, бывший сменщиком, пострадал от воров. Кто-то через ворота перелезал, он по рукам ударил, его потом забили до полусмерти. Болел и уволился.

Подарки маме

Моя книга «Весна родословная» и поэма «Нам руки ангелы разжали» — запоздалая дань памяти и благодарности моей маме. Поехали за много километров на её родину, с группой родственников…

Трудно она прожила свою жизнь. Сколько перенесла! Сколько проревела! Когда-то ходила просить жильё в Белый дом, то есть в администрацию. Потом в моём, заместителя мэра, лице Белый дом пришёл к ней. «Вот мои подарки тебе, мама. Все мои достижения – благодаря тебе, благодаря твоим молитвам обо мне». До этого её сын был заместителем генерального директора крупного предприятия. «Вот тебе завод в подарок». Все мои достижения и должности – все ей подарки! Самые высокие, самые дорогие. Раньше она унижалась перед сильными мира сего. Теперь многими руководила и многое решала делами сына.  Даже в кабинет свой приводил маму. Всё для неё делал, что хотела. В том числе то, что на кладбище воплотил, инициируя установку часовни. Особая благодарность за это протоиерею отцу Александру (Кривоногову). Так как мама была верующей, усердно молилась, Бог нам многое давал. И сейчас даёт.

Перебирая мой реликт труда –

Визитки, отмечающие сына,

Гордилась ты, а больше, иногда,

Вздыхала тяжело, невыносимо.

И был, как пластырь, как бальзамный крем,

Случайный отзыв, где-то там, в народе,

Что несмотря на весь чиновный крен,

Твой сын ещё был не испорчен вроде.

Открыта дверь, доступен кабинет,

Готов помочь и выслушать учтиво…

Всё это так – чужого горя нет,

Меня всю жизнь ты этому учила.

И все мои стихи и проза – дань маме. Говорил ей её батя: сынок твой, Таня, будет знаменит… Читал я ей многие свои стихи. Она откликалась с любовью: твои книжки будут выходить, их будут читать. И самые лучшие, благодарные слова ей, моей маме, звучат во мне искренне, проникновенно, как мелодия вечной сыновней любви, нежной и неповторимой:

Пою тебе земную песнь свою

Из самых высших в жизни откровений:

Всё то, что я, как песню, отдаю,

Мне преподал твоего сердца гений.

Пою вполголоса для чувств и для себя,

Храня внутри и горечь, и утрату,

Все наши дни прошедшие любя

И ненавидя дня разлуки дату

За то, что нас тот час разъединил.

До новых встреч и зыбко, и далёко.

Мне не хватает воздуха для крыл,

Чтобы взлететь к тебе…Ты там высоко.

Что меня снова и снова тянет на малую родину? Прежде всего, образ молодой мамы, речка Громатуха и всё, что связано с ними, с детством. Живу порой как мальчуган в том мире, там все моё…