Долгое время в среде миасских журналистов существовала традиция поминать умерших коллег, посещая кладбища 5 мая — в советский День печати. В этом году такого поминовения не произошло – ветеранов журналистики в Миассе осталось немного, собраться трудно, тем более не все здоровы. Потому воспользуюсь печатным словом. 

Сегодня я хочу рассказать о двух товарищах по творческому цеху — Олеге Зуеве и Владимире Максимцове, трагически ушедших из жизни в один год — 1999-й. Кто-то скажет: три девятки в дате стали для них роковыми. Как православный человек в астрологию не верю, но что-то есть, безусловно, мистическое и страшное в том, что они не пережили лихие 90-е годы. 

Оба были не только журналистами, но и писателями, большими приятелями, если не друзьями. Владимир был немного старше, вступил в Союз писателей России, выпустил больше книг, чем Олег, успел потрудиться на разных поприщах — в Чебаркуле, Миассе, Челябинске, стал отцом двух детей.

Олег в качестве основной работы занимался журналистикой, воспитывал маленькую дочь вместе с женой-учительницей, только мечтал о вступлении в профессиональное сообщество писателей.

Олег был убит в первый день того сурового года. Владимира не стало в конце декабря. Его смерть, как рассказывали, была сродни убийству.

У меня хранятся их книги с дружескими надписями-автографами. В том числе и их совместный сборник «Жива глубинка», посвящённый родному краю. Когда я иногда открываю их, словно ощущаю суровое дыхание переломного для страны времени, тяжёлую борьбу Добра и Зла, оставившую после себя столько горьких воспоминаний.  

Сатира, стоившая жизни

Предчувствие преждевременной смерти не обмануло миасского журналиста и писателя Олега Зуева

«Бытовуха» или…

27 лет минуло со дня трагической смерти Олега Зуева, автора нескольких книг сатирической прозы, бывшего редактора  многотиражной газеты «Строитель Миасса». Его убили после новогоднего вечера, причём на теле несчастного судмедэксперт насчитал 34 раны, нанесённые ножом, вилкой и неизвестным колющим предметом. Морозным январским днём 1999 года проститься с Олегом пришло немало народа. Почти все были потрясены и ошеломлены гибелью известного в городе литератора: его интеллигентность и сдержанность никак не увязывались с пьяной ссорой, названной в качестве причины убийства.

В последний год жизни Олег Зуев выпускал газету «Ветеран», оппозиционную к городской власти. Издание во многом выражало интересы сторонников одного из предпринимателей города, выступавшего за отзыв с занимаемой должности тогдашнего градоначальника.

Вдова Олега Наталья, некоторые активные участники политических битв в городе того периода утверждали, что смерть оппозиционного журналиста и писателя – заказное убийство, тщательно «замаскированное» под преступление на бытовой почве.

— Никаких улик, свидетельствующих о заказном характере преступления, — говорила мне рассматривавшая это уголовное дело судья Ирина Емельянченко, — следствие не представило. И в процессе ничто не подтвердило эту версию, отброшенную ещё на первом этапе расследования как несостоятельную.

— Вместе с тем дело пришло в суд довольно «сырым», — продолжала судья, — с обвинительным заключением, вызывавшим вопросы. Серьёзным препятствием к объективному разбирательству явилось наличие двух заключений судебно-психиатрических экспертиз обвиняемого. Первая, проведённая амбулаторным методом, признала его невменяемым. Вторая, с помещением его в стационар, пришла к противоположному выводу. К тому же подсудимый не признавал свою вину, говорил, что у него не было причины убивать Зуева, что ввиду сильного опьянения плохо помнит всё, что происходило в тот вечер.

…Корпоративное застолье началось в 18 часов. В девятом вечера одним из последних покинул офис предприятия главный инженер. Охранникам он сказал, что в административном здании остались ещё двое. В двенадцатом ночи оттуда вышел слесарь А. В куртке не по росту, с двумя пакетами в руках. Требовал доставить себя домой, не то, говорил, ещё что-нибудь натворит. После его ухода охранники, обходя здание, в одном из кабинетов обнаружили «корреспондента» в луже крови. Сообщили об этом директору, находившемуся дома. Тот немедленно выехал на поиски А. и на автобусной остановке, применив газовый пистолет, задержал подозреваемого.

Свидетели рассказали, что в начале вечера Олег веселился, шутил, забавы ради отжимался на одной руке. Потом заметно охмелел, и его перенесли спать в кабинет исполнительного директора. А слесарь А., который пришёл на вечер незваным и уже изрядно выпившим, много пил, вёл себя, по словам отмечавших праздник, вызывающе: приставал к женщинам, придирался к мужчинам. «Прицепился» и к Олегу, хватал его за одежду, тряс, выкрикивал угрозы.

Я не называю фамилию осужденного, учитывая, что ни следователя, ни судью он не пытался ввести в заблуждение. Говорил, как помнил: напился «до чёртиков» и вследствие этого не отдавал отчёта в том, что делал. Припомнил момент, когда находился рядом с окровавленным Зуевым, а вокруг никого не было. Оделся в его одежду машинально, без умысла на кражу, сгрёб в пакеты без разбора всё, что нашёл на столах. Этого человека отчасти даже жаль. Он служил в составе ограниченного контингента в Афганистане, имеет награды. На войне был контужен. По словам сожительницы, алкоголем спасался от постоянных и сильных головных болей.   

Сбывшееся пророчество

В одну из поминальных поездок коллеги долго стояли на Южном кладбище возле могилы Олега Зуева. Отметили, с какой любовью придуман мраморный памятник в виде креста и раскрытой книги. Он как бы символизирует духовное единство родственников с покойным, столь редкое ныне на наших погостах.

Я взялся за эту статью не только для того, чтобы донести до всех знавших Олега «судебную версию» трагедии. Хочется просто вспомнить этого замечательного человека. Олег окончил филфак Челябинского госуниверситета. Работал в газетах «Строитель Миасса» и «Миасский рабочий». Много лет плодотворно занимался литературным творчеством. У него было особое «чутье» на пороки и недостатки человеческой натуры, в том числе порожденные издержками идеологии советской эпохи. Над «маленьким человеком», «стукнутым» неприступной чиновничьей Системой, посмеивался добродушно и сочувственно.

Может, оттого обращался к сатире, что и в себе ощущал двойственность. Хотел жить по совести, но в поисках временных заработков после закрытия газеты «Строитель Миасса» по своей доверчивости нередко попадал в нежелательные переплёты. Участвуя как журналист в политических кампаниях исключительно ради хлеба насущного, хорошо видел их «изнанку», глубоко и скрыто страдал, угадывая в иных «соратниках» персонажи своих сатирических рассказов. При этом не всегда был объективен, сдержан в оценках, потому имел немало недоброжелателей.

Он выпустил две книги (к сожалению, первая своим названием и оформлением красной обложки обнаружила его творческие «перегибы», что на совести также художника) своих, в большинстве оригинальных, умных, глубоких по смыслу рассказов и повести, участвовал в коллективных сборниках.

Многое, написанное им, так и не увидело свет. В том числе стихи. Они поражают, с одной стороны, искренней верой в Бога, с другой — пророчеством собственной гибели.

«Оставлен, покинут, ограблен, забыт. Меня словно нету, я словно убит…»

Его душа болела за Россию и земляков

Владимир Максимцов погиб при обстоятельствах, которые достоверно мне неизвестны. Говорят, он был жестоко избит, когда морозным декабрьским вечером возвращался домой. Жил он тогда в Челябинске, у матери. Был оставлен в таком виде не то на улице, не то в подъезде, что и привело к переохлаждению и смерти.

Владимир как журналист работал в разных изданиях, в том числе — в «Миасском рабочем». В последний год жизни был редактором радио одного из крупных предприятий Челябинска. Более же он известен как поэт и писатель, как художник, создавший наряду со светскими работами ряд живописных икон для чебаркульского храма. Жизнь его была сложной, очень драматической. Об этом я знал, ибо одно время мы дружили и делились друг с другом сокровенным. Особенно это стало заметно в конце 90-х годов, когда он, расставшись с семьей, уехал в областной центр и там мыкался в поисках работы. Изредка приезжал в Миасс, встречался с друзьями, рассказывал о своих литературных планах.

Меня всегда поражала удивительная отзывчивость и неравнодушие Владимира. Он переживал за всё, что надломилось тогда в нашей жизни, глубоко сочувствовал землякам, испытывавшим непомерные трудности, искал духовную опору и надежду для них и себя, часто обращался к Богу. Молился за Россию, подражая монахам, в том числе посредством стихов православной тематики. Однако иногда обнаруживалось в нём беззащитное начало, которое словно снимало с него «панцирь» веры, и разные житейские злоключения, как вражеские стрелы, сильно ранили его, доводя до отчаяния.

Он спасался в литературном творчестве, создавая очень светлые образы, в написании икон. Его персонажи попадали в перипетии, которые приводили к обретению исконных ценностей, путей верных и целительных. Он любил родные места, людей уральской глубинки, которым, как правило, и посвящал свои литературные произведения, свои пейзажные картины, ради которых брался за перо и кисть.

«Исповедальная дорога…Святая русская земля! Да сохранит моя тревога твои селенья и поля!»

Оба моих друга, дорогих моему сердцу, не избежали пагубного способа в тяжкие минуты заглушать душевную боль с помощью горячительного. Это было в них наносное, не глубокое, нападавшее, как и депрессии, временами, но очень подтачивало их светлый дух искателей правды.

Вместе с тем их произведения, их книги интересны и актуальны по сей день. Они имеются в фондах миасских библиотек, в том числе совместный сборник «Жива глубинка».

Первоисточник: Ерёмин В.Г. Сатира, стоившая жизни// Челябинский рабочий. — 2000.- 7 декабря. — С. 2