В 1961 году наш город посетил Владимир Иванов, исполнитель роли Олега Кошевого.

24 сентября 1961 года в Ильменский заповедник приезжали родители молодогвардейцев Краснодона – мать Любови Шевцовой, Ефросинья Мироновна, а также отец и мать Майи Пегливановой, Григорий Тимофеевич и Анна Васильевна. Они были в гостях у челябинских пионеров и попутно решили осмотреть Ильменский заповедник. Но музей оказался закрытым.

Об этом узнал научный сотрудник ИГЗ Макарочкин и поспешил к дорогим гостям, обстоятельно и подробно рассказал об истории создания заповедника и его богатствах. Затем повел по копям.

В том же 1961 году в Миасс наведался Владимир Иванов, наш земляк, артист, сыгравший роль Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия».

 В своей книге «Самая главная роль» Владимир вспоминал о съёмках в Краснодоне.

«Летом 1947 года наша киноэкспедиция прибыла в Краснодон. Я умывался, когда заместитель директора картины сказал:

— Володя, за тобой несколько раз приходили из дома Кошевых.

…Вдали от калитки отделилась женщина в чёрном. Я сразу узнал бабушку Веру Васильевну. Она бежит ко мне с распростёртыми руками. Лицо её мокро от слёз.

— Олежек! – кричит она. – Внучек мой, родненький мой!

Она целует меня в лоб, в глаза, в голову. Через калитку входим во двор, поднимаемся на крыльцо. В сенях стоит женщина. Сложила руки крестом на груди. У неё не глаза, а очи, которые смотрят на меня удивлённо и даже со страхом. Я сразу узнаю Елену Николаевну. С трудом сдерживая слёзы, она берёт меня под руку:

— Пойдём, сынок, со мной. Покажу, как мы теперь живём.

В квартире скромная, вернее, бедная обстановка: всё гитлеровцы увезли. Но в комнатах идеальная чистота. Всюду цветы.

Тогда ещё не была отменена карточная система, с продуктами было тяжело. Бабушка Вера ставит на стол варёную картошку, домашнюю кабачковую, баклажанную и морковную икру, соленые огурцы.

(…) Как и другим актёрам, мне надо было вживаться в роль. Мы на какое-то время как бы отказались от своих имён. Меня все называли Олегом, Инну Макарову – Любой, Нонну Мордюкову – Ульяной, Сергея Гурзо – Серёгой.

Краснодонцы участвовали в массовых сценах, никогда не опаздывали и относились к работе заинтересованно и пристрастно. Брать деньги за участие в массовках наотрез отказывались. Более того, старались оказать участникам фильма личное внимание. К примеру, возле столовой, которая была для нас организована в помещении бывшего ремесленного училища, каждое утро выстраивалась очередь людей с вёдрами, мисками и тарелками. Это жители Краснодона приносили картошку, огурцы, клубнику и отдавали на кухню бесплатно. Такая помощь была для наших ребят хорошим подспорьем. Или стоило мне появиться на рынке, чтобы купить яблок или стакан семечек, как всё это мне предлагали бесплатно. В ход пускались уговоры, слёзы, пока я не соглашался.

(…) Артисты, игравшие роль гитлеровцев, ходили по городу в немецких военных мундирах, чтобы вжиться в роль. В Краснодоне тогда ещё были немецкие военнопленные, занятые на восстановительных работах. Их горожане не трогали и даже жалели. И вдруг они увидели щеголеватых гитлеровских офицеров, которые, ничего не делая, прохаживались по улицам день, другой, третий. Реакция была самая неожиданная! Шахтёры набросились на группу наших артистов, приняв их за настоящих фашистов, и основательно избили. Да, с шахтёрами шутить нельзя. Если любят, тог любят всем сердцем. Если ненавидят, то добра от них не жди».

Генеральный план застройки Миасса 1946 года предусматривал появление в городе нового вида транспорта.

В мае 1946 года архитектор института «Ленгорпроект» Рафаил Иосифович Друбецкой познакомил миасцев с генеральным планом строительства «Большого Миасса». Проект предусматривал застройку площади от автозавода до старой части города многоэтажными домами с широкими, благоустроенными улицами и… густой сетью трамвайных линий.

Новость вызвала отклики горожан, которые печатались в местной газете под рубрикой «В процессе обсуждения». Суть их сводилась к тому, что «город и рабочие посёлки растут, а транспорт по-­прежнему представлен рабочим поездом и несколькими рейсами автобуса».

На мартовской сессии горсовета депутаты единогласно поддержали идею строительства трамвая. Прошёл год, два, три, десять…

В 1958 году местная газета писала: «Мы уже сообщали о подготовке к строительству трамвая в Миассе. Работы в этом направлении продолжаются. Закончено составление проекта строительства трамвая. Запроектировано построить двухпутную трамвайную линию на всём протяжении. Длина трамвайной линии — 23 километра. На всей линии имеется пять колец. Это значит, что будет пять маршрутов: от северной окраины города до посёлка Строителей; от северной окраины города до Октябрьского посёлка; Октябрьский посёлок — вокзал; Октябрьский посёлок — старая часть города; вокзал — старая часть города.

В Октябрьском посёлке намечено трамвайные линии провести по улице Автозаводской, в станционном посёлке — по улице 8 Марта, в старой части города — по улице Советской до Мостового переулка. Конечная остановка — Базарная площадь. Проектом предусмотрено построить полный комплекс сооружений — тяговые подстанции, трамвайное депо, ремонтные предприятия, служебные помещения».

В феврале 1959 года в краеведческом музее был выставлен макет «Центральный район Миасса», изготовленный в архитектурной мастерской «Ленгорпроекта». На макете было показано, как будет застроена центральная часть города, воспроизведено расположение домов на улицах, а также трамвайные линии, которые соединят части города.

В марте того же года заместитель главного архитектора Г. Новиков показал журналисту «МР» Василию Морозову план застройки, на котором вилась коричневая змейка: «Это будущая трамвайная линия, которая, начинаясь от старого города, уйдет на север, к Тургояку».

После этого в городской газете исчезло всякое упоминание о трамвае. Не поднимался этот вопрос и на сессиях горсовета. Трамвай «умер», так и не родившись.

Журналист Николай Михайлов – о годах, проведённых в Миассе

В автобиографической книге «Бренные пожитки» Николай Михайлов делится с читателем воспоминаниями самого разного толка: о семье, о школе, о мальчишечьих затеях, о детских забавах, о рынках и магазинах.

А вот что осталось в памяти Николая Николаевича о миасской еде.

«Спроси меня сейчас: «А что мы вообще ели в то время?» – я не отвечу. Не помню. Могу сказать только, чего я очень не любил. Ненавидел рыбий жир, который мне давали пить из столовой ложки. Считалось, что это лучшее средство против детской формы туберкулёза, которая у меня в те годы имела место быть. Когда пить рыбий жир становилось совсем уж невмоготу, бабушка пекла на нём так называемое печенье – круглые толстые лепёшки; тоже много не съешь. Ещё терпеть не мог варёную свёклу и пареную морковь – постоянное блюдо на домашнем столе. Других вкусовых отторжений не помню.

Но точно знаю, что разносолов не было. В одной из первых прочитанных мною книг («Что я видел» Бориса Житкова) меня поразила такая сцена. Мать говорит перед сном сыну: «Съешь яблоко и ложись спать». Подумать только – ему приказывают съесть яблоко! Какой счастливый!

Яблоки тогда в Миассе не росли (помидоры, кстати, тоже; сейчас растёт всё), и первое в своей жизни яблоко я съел во втором или третьем классе, когда кто-то из живущих в Баку бабушкиных сыновей прислал нам фруктовую посылку.

Ещё помню, как в фильме «Падение Берлина» Сталин с кем-то разговаривает в своём кремлёвском кабинете, а перед ними стоит ваза с фруктами. Я ничего не запомнил из этого фильма, но очень хорошо помню своё удивление: почему они разговаривают, а фрукты не едят – ведь они же такие вкусные?  

В миасском детстве вкусным было почти всё. Я был уверен, например, что овощ с красивым названием «турнепс», который мы высаживали каждую весну вместе с картошкой, – не корм для скота, а обычная человеческая еда, что ячменный кофе – это и есть настоящий кофе, что изредка покупаемые соевые конфеты, которые потом почему-то стали называться «кавказскими», – самые настоящие шоколадные и т. п. Сыр и колбасу я впервые попробовал лет пять спустя, уже в Челябинске.

Недоступные «вкусности» не «отоваривались» на карточки, а продавались по коммерческим ценам или на боны в специальном магазине – Торгсине. Можно было стоять у витрины и смотреть на красиво уложенные пирамиды плиток шоколада «Гвардейский», на розовую мякоть тамбовского окорока, на накрытые марлей головки сыра (прямо по Маяковскому: «от мух – кисея, сыры не засижены»).

Да что там – сыр, колбаса, шоколад! В войну и сахар считался лакомством: посыпанный сахарным песком хлеб был необыкновенно вкусным. Обычно сахар заменяли сахарином – бесцветными химическими кристалликами. Они были намного слаще настоящего сахара. Но, как я прочитал недавно в Большой медицинской энциклопедии, «питательными свойствами, присущими тростниковому и другим видам сахара, сахарин не обладает, так как совершенно не усваивается организмом».

В нашем доме сахарин хранился в рюмке из синего стекла, и мне строго-настрого было запрещено к ней притрагиваться. Потом, во время переездов, рюмка, говоря словами бабушки, куда-то запропастилась.

Праздниками объедания для нас, детей, были три дня в году: 1 мая (День международной пролетарской солидарности), 7 ноября (очередная годовщина Великой Октябрьской революции) и новогодняя ёлка. 1 мая и 7 ноября мне выдавалось три рубля. На них можно было купить три порции мороженого».

Старожилы Миасса вспоминают, как боролись с голодом в 1920-х годах

А давайте-ка поговорим про мусорку. Странно вам?.. Ну хорошо, скажем по-другому — про мусорный контейнер. Вернее, про то, что порой мы видим вокруг него. Хлеб… Наверняка и нашим читателям приходилось видеть брошенные надкусанные и недоеденные булки, начатые и покрывшиеся плесенью буханки… Ничего внутри не ёкнуло?.. А люди преклонного возраста, много повидавшие на своём веку, не прошли бы мимо, остановились и вспомнили, что им пришлось пережить…

Анна Ивановна Красавина, жительница Миасса, давно уже покинувшая этот мир, когда-то описала всю свою жизнь (и жизнь многочисленной родни) в мельчайших подробностях за восемьдесят лет. Рассказ этот – да нет, не рассказ, а целый роман! – получился настолько цельным, полнокровным, исторически верным, что вошёл в многотомный альманах «История людей», изданный в 2010 году издательским домом «Губерния» (г. Челябинск). Одна из глав посвящена голоду.

«Начало 20-х годов, 1921 год особенно, — писала Анна Ивановна. —  Как же трудно было жить голодом! Что только не выискивали, чтобы наполнить чем-то желудок и почувствовать, что ты сыт! (…) Вначале мать как-то могла где-то кое на что выменять пшенички, овса или проса. Выменивала на жалкие остатки в хозяйстве после смерти отца: лыко, дёготь, колёса и т.п.  у нас не выходил из рук чугунный пест и ступа, большая, тяжёлая. Мать заваривала, мыла, сушила овёс, а мы его поочерёдно с братом толкли, обивали лузгу, отвеивали. Таким же образом поступали и с просом. А пшеницу «рушили» на жерновах самодельных. И из всех, таким образом полученных продуктов мать варила кашу или суп. А если доставала муки – что было уже редкостью для нас, — примешивала по горсточке этой муки к разным суррогатам. Это, например, сухие толчёные лушпайки, снятые с варёной картошки (они были, как серые какие-то отруби), толчёная, также сухая, лебеда, кумузлык, сырая рубленая картофельная ботва, ещё не созревшая черёмуха толчёная, кора илемника и т.д. Из этой смеси мать и пекла лепёшки.

Боже мой, что только не ели и не пытались есть в то время люди! Выкапывали корни мелких голубых колокольчиков, похожие на чёрную, длинную редьку. Наевшись их, люди сразу опухали, приключалась водянка, лопалась кожа, и человек кончался.

Выкапывали саранки. Ну, это, можно сказать, был деликатес. А тем более, ещё и очень трудоёмкая работа для человека.

Пытались есть жёлуди. На нашем старом дворе, где жила семья брата моего отца, от когда-то большого и сильного хозяйства остались кожи животных, невыделанные, висевшие на чердаке, в сараях. Добрались до этих кож: постепенно одну за другой снимали, резали на куски, палили в печи, скребли, мыли и варили. И были, конечно, рады тому, что это, чуть не стогодовалые кожи, им пригодились.

А когда кончились кожи, то тётка Паша, шаря по чердакам и сараям, наткнулась однажды на связки сухого мака, заткнутые где-то под стреху. Сняла, очистила от мусора и натолкла из них муки на лепёшки. Кто бы мог представить, что будет с этих лепёшек с нашими родственниками, тёткой и двоюродным братом! Они с вылупленными глазами лезли на стены, говорили чёрт знает что, никого не узнавали. Мама бегала к ним, отпаивала чем-то, прибегала домой, рассказывала, что делается, и снова бежала оказывать посильную помощь. Оклемались они как-то. Вот что значит – нет хлеба! Вся забота сводилась к тому, куда пойти и где найти, чем бы заменить кусочек хлеба. Сколько людей гибло где-то в лесу, падая от изнеможения. Умирали прямо на улице и дома».

«Мы ели всё, от коры до синеглазовской белой глины, — читаем у миасского журналиста и краеведа Василия Морозова, — от лебеды до тины из Кошкульского озера. Все маломальские ценности, обручальные кольца, серьги, одежду специальные уполномоченные везли в Сибирь, в хлеборобные районы, в обмен на зерно. Увы, не все посланцы возвращались. Некоторые заболевали по дороге и собранное добро просто пропадало».

Голод нередко толкал людей на преступления. В Миассе даже была создана специальная комиссия по делу людоедов, в состав которой входили начальник ГПУ Иван Затекин и врач Георгий Маврицкий.

«За два года в Челябинской области умерли от голода более 13 тысяч человек. Эти цифры были оглашены на областной партконференции осенью 1922 года», — подытожил Василий Морозов…

В год 100-летия со дня смерти Александра Сергеевича Пушкина в Миассе появилась улица его имени

Собственно улица-то была и до 1937 года, только называлась она по-другому – Кундравинская. Но в феврале 1937 года президиум Миасского райисполкома, идя навстречу пожеланиям рабочих МНЗ, утвердил постановление горсовета о переименовании её в улицу Пушкина.

100-летие со дня смерти великого русского поэта город отмечал широко. Сразу после Нового года в «Рабочей газете» начали появляться статьи на «пушкинскую тему и отзывы-высказывания миасцев о творчестве Пушкина.

«Жалко, что Пушкин не живёт в наше время, где его оценил бы свободный ныне народ, — это слова ученика неполной средней школы № 4 Л. Резникова. — Александру Сергеевичу не пришлось бы переносить травлю со стороны буржуазии и погибать в расцвете своего творчества».

А вот мнение рабочего-стахановца МНЗ Долгова: «Я прочёл некоторые сочинения Пушкина. Особенно у меня остались в памяти книги «Дубровский» и «Евгений Онегин». С каким наслаждением я читал эти книги! Как ярко в них Александр Сергеевич критиковал проживающий помещичий строй! Заветные мечты Александра Сергеевича сбылись. Свободен люд на Руси». Наивно, простодушно, трогательно…

Публиковала газета и рекомендации по проведению пушкинских вечеров в школах. В частности, советовали организовать выставки из плакатов, рисунков, фотографий, отрывков из произведений – «и больше рисунков самих учащихся на темы произведений Пушкина или срисованные с известных картин». В программу рекомендовали включить доклад и самодеятельность, а в начальных школах — использовать патефон для прослушивания пластинок на пушкинские темы.

Весь город встал на предпраздничную вахту. В краеведческом музее открылась выставка, где, помимо гипсовой статуэтки поэта и фаянсовой вазы с его портретами, красовался большой портрет Пушкина (пастель) работы местного художника Эммануила Мали. Позже директор музея с удовлетворением отмечал, что после открытия выставки посещаемость музея увеличилась до 100 человек в день.

Заведующий книжным магазином сообщал, что 680 экземпляров произведений поэта, а также его портреты и плакаты в количестве 330 штук «были распроданы буквально за несколько минут».

Студенты педтехникума зубрили стихи Пушкина. Особенно отличился юноша-отличник по фамилии Прибыль, который выучил три тысячи строк из «Евгения Онегина». К Пушкинскому маскараду ребята мастерили костюмы «Татьяны», «Ленского», «Дубровского», «графа Воронцова».

Проходили пушкинские вечера в клубе трудколонии Атлян (играл духовой оркестр из воспитанников), в клубе села Тургояк (пел хоровой кружок, а учителя показали инсценировки из «Онегина»), в артели «Трудобувь» (играл самодеятельный струнный кружок рабочих артели), нацменовском клубе, а также абсолютно во всех школах, детдомах, клубах, библиотеках, на предприятиях и в учреждениях.

В школах ликбеза после доклада домохозяйки говорили: «Как интересно писал Пушкин, постараемся стать грамотными и будем читать его книги!»

Самым ярким получилось мероприятие в кинотеатре «Энергия», где оперный ансамбль под руководством Софьи Артуровны Манн исполнял фрагменты из оперы Чайковского «Евгений Онегин». «Сцены с участием хора привели детей в шумный восторг, — писала «Рабочая газета». — Концерт затянулся до часу ночи, но дети ничуть не устали и требовали исполнить «Песню о Сталине».

И всё было хорошо до тех пор, пока докладчик на пушкинском вечере в клубе Силкина не добавил каплю дёгтя в бочку всеобщего городского торжества.

«Рабочие были поражены безграмотностью и пошлостью докладчика, преподавателя литературы педтехникума, — возмущался журналист «Рабочей газеты» Владимир Морозов. – «Дантес был красивейший брюнет, от его взгляда женщины приходили в трепет», — заявил докладчик. После этого подробно рассказал о встрече Дантеса с Натальей Гончаровой, о том, какие платья носили в то время, сколько они стоили и т.д. Закончив повествование о любовных интригах, докладчик сделал вывод: «Погиб поэт, невольник чести, пал оклеветанный молвой…» Слушатель остался в недоумении, ибо докладчик ни словом не обмолвился ни о царе Николае, ни о Бенкендорфе, ни о Булгарине – то есть о том великосветском реакционном обществе, которое рукой Дантеса и убило Пушкина.  Анализируя творчество Пушкина, докладчик, между прочим, сообщил: «Поэт он был очень интересный и притом способный. Уничтожат у него какое-нибудь произведение, так он сядет ночью и опять его напишет!..» Об Онегине докладчик выразился так: «Это человек, который по три часа сидел перед зеркалом, много любил и обманывал девушек. В общем, он познал за 18 лет своей жизни больше, чем мы с вами познаём за 50 лет!». В конце докладчик признался: «Я вам сообщил о Пушкине вскользь, а вы уж сами должны изучить его насквозь».

Причину случившегося казуса объяснили тем, что подготовка к Пушкинским дням была организована недостаточно хорошо, из-за чего произошла досадная накладка: грамотного, подготовленного докладчика срочно перекинули на другой «объект», а в клуб Силкина так же срочно послали человека, который был совершенно не готов к выступлению…