Жена известного советского писателя дважды (ко времени написания статьи- В. Е) была в Миассе: с мужем и детьми отдыхала на даче на Тургояке и участвовала в памятном мероприятии, посвящённом 100-летию Юрия Николаевича, в Центральной городской библиотеке, носящей его имя.

За полгода до этого автор приведенного ниже интервью побывал в Москве, в гостях у Лидии Борисовны. Вскоре (30 июня 1998 года) материал появился в газете «Челябинский рабочий».

Лаврушинский переулок, 17. Самый центр столицы, напротив Третьяковской галереи.  Дом, именуемый в прежние годы писательским. Сюда я пришёл, чтобы встретиться с Лидией Борисовной Либединской, вдовой одного из первых советских писателей. Он стал широко известным после того, как в трагических тонах живо и талантливо воспроизвёл родной Челябинск периода Гражданской войны в повести «Неделя», вошедшей в учебники литературы и переведенной на несколько языков.

Она радушно потчует меня на кухне, стены которой украшены многочисленными разделочными досками, подаренными хозяйке и приобретенными ею, большой любительницей, как призналась, деревянных изделий. Ещё она очень любит украшения и вещицы из уральских камней и каслинское литьё, чего в её квартире также предостаточно. На фоне всего этого и большого количества картин на стенах, преимущественно портретов, благодаря неувядающему обаянию и удивительно доброму обхождению Лидия Борисовна кажется некоей сказочной хранительницей духовных ценностей, заключённых в материальную оболочку сувениров и подарков и доступных всем желающим.

Она почти на 40 лет пережила мужа и в свои 76 не утратила блистательного ума и впечатляющей памяти, которую и продемонстрировала, рассказывая о неблизком прошлом.

Эти качества она унаследовала от предков, связанных родством с со Львом Николаевичем Толстым. Её отец, Борис Дмитриевич Толстой, и в советское время не стеснявшийся своего графского титула, работал до ареста в Госплане РСФСР, умер в лагере для репрессированных. Мать служила корректором в редакции, написала книгу о Лермонтове.

Стала литератором и Лидия Борисовна: её перу принадлежит 12 книг о жизни и творчестве русских и советских писателей, о декабристах. И самая лиричная, глубоко волнующая, пожалуй, — «Зелёная лампа», автобиографическая по содержанию. Много страниц в ней посвящены известным писателям, прежде всего Юрию Либединскому, с кем долго прожила в любви и воспитала пятерых детей. Она мне показала льняную скатерть с надписями и автографами знаменитостей, бывших в гостях у Либединских – на ней не было чистого уголка. «От Ахматовой – до Каверина», — сказала, бережно сворачивая скатерть.

В этом году исполняется 100 лет со дня рождения Юрия Николаевича Либединского, годами детства, юности и творчеством связанного с Южным Уралом. Примечательно, что самым дорогим местом для него, по словам Лидии Борисовны, было озеро Тургояк, окрасившееся яркими впечатлениями ранние годы будущего писателя, проведённые в Миассе. Не раз из Москвы порывался приехать сюда, но только однажды это удалось ему сделать – вместе с женой и детьми снимали на берегу дачу. В следующий раз Лидия Борисовна приезжала в Миасс уже после смерти мужа – на встречу в библиотеку, носящую его имя.

Как выяснилось в беседе, Миасс в её памяти ассоциируется не только с мужем.

— В Миассе жили семьи поднадзорно ссыльных Аполлинария и Анатолия Герасимовых, с которыми дружили Либединские, — рассказывает Лидия Борисовна. – Ещё детьми познакомились Юра и Марианна Герасимова, или Мураша, как её звали родные и как потом ласково называл её Либединский, немало времени проводили вместе на хуторе у её дяди. Затем революционные идеи окончательно сблизили их. Оба со всем максимализмом юности, жаром революционных убеждений бросились в горнило сражений за новую жизнь. В Гражданскую их пути не раз пересекались в Челябинске, где Марианна работала начальником крупного отдела ЧК. Эти встречи нашли затем отражение в повести «Неделя», в которой под именем Анюты Симковой Либединский вывел Марианну, ставшую вскоре его женой. Он сделал ей предложение, бросив рукопись первого своего произведения ей под ноги. Об этих отношениях подробнее в публикации.

— Однако, насколько мне известно, брак их был недолгим.

— Они были больше товарищами по борьбе, чем супругами. Потому, наверное, не имели детей. Однако теплота отношений сохранялась между ними всегда. Когда Марианну арестовали по ложному обвинению, Либединский написал письмо в её защиту Сталину и передал через Фадеева. Пять лет Марианна провела в лагерях, вернулась в 1944 году очень больной. У неё была опухоль мозга. Узнав об этом, она повесилась.

— У Марианны была сестра Валерия, которая вышла замуж за Фадеева…

— Валерия Герасимова стала хорошей писательницей. Очень жаль, что о ней помнят немногие.

— Почему они разошлись?

— Были молодые, ревновали друг друга постоянно, словно ожидая, кто первым изменит.

— Либединский и Фадеев были друзьями?

— Кроме своеобразного родства через сестёр Герасимовых их сближало многое. Оба входили в правление РАППа (Российская ассоциация пролетарских писателей- В.Е), оба воспевали в своих произведениях борьбу за советскую власть, героев революции и Гражданской войны. Однако и в жизни, и в творчестве Либединский не был столь фанатично преданным насаждаемой коммунистами идеологии, безоговорочным сторонником партийно-государственного курса. Помню горячий спор между ними относительно творчества Зощенко, которого Либединский считал по-настоящему талантливым, несправедливо гонимым.

А взять повесть «Неделя». Написанная писателем-большевиком, она тем не менее включала сомнения в правильности и справедливости жестоких мер «красного террора», устроенного чекистами. В первых изданиях сохранилось письмо сотрудника ЧК к своему начальнику, в котором с душевной болью и непониманием вспоминает он расстрел белогвардейцев: их заставили раздеться донага, не вняв предсмертным отчаянным просьбам не унижать этим их человеческого достоинства.

— Как Либединский относился к Сталину?

— Боялся, как большинство честных советских людей. Причём страх этот был далеко не беспочвенный: негативное отношение Сталина к Либединскому основывалось на том, что в свое время на страницах «Правды» «Неделю» похвалил Бухарин. Проявилось оно и в исключении Либединского из партии , последовавшем за арестом критика Авербаха, с которым Юрий Николаевич был дружен. Он сам ожидал ареста. Вместе с тем, повторюсь, Либединский нашёл в себе мужество написать письмо «вождю всех народов» с просьбой освободить Марианну Герасимову, которая в то время уже не была его женой.

— Не аукнулось ли родство с ней Фадееву?

— Я так думаю, что её арест был своего рода способом надломить волю Фадеева. Сталин знал о его привязанности к сестре первой жены, их горячей дружбе.

— Много существует версий о причинах самоубийства Фадеева. Одна из них – нелады с совестью, напоминавшей о незаконно арестованных с его согласия и расстрелянных писателях. Ваше мнение на этот счёт?

— Он не санкционировал аресты, ни на одном ордере его подписи не обнаружилось. К тому же не он, а другие находились у руководства Союзом писателей в 37-ом году.

— Известно, что накануне самоубийства вы с Либединским были на даче у Фадеевых. Предвещало ли что-то страшную развязку внутренней драмы писателя?

— Я уже рассказывала об этом в интервью газете «Неделя». Повторю то же самое. Мы пришли к нему на дачу в полдень. У него случались жуткие бессонницы, и в ту ночь он долго мучился, пока не принял изрядную дозу снотворного. Обычно Фадеев был подтянутым, чисто выбритым, а тут вышел в потрёпанной пижаме. Я увидела небритую шею в морщинах и впервые осознала, как он сильно сдал. Странный разговор получился между нами. Говорил преимущественно он, перебирая вехи своей жизни – то с глубоким пугающим трагизмом, то с надеждой на понимание потомков.

К слову, у него в то время произошла катастрофа с романом о становлении Магнитки «Черная металлургия». Он поначалу увлечённо работал над ним. Из документов, которые изучал, следовало, будто в 30-е годы там было выявлено немало «врагов народа».  После XX съезда партии стало ясно, что те люди врагами не были, роман «посыпался».

Фадеев очень боялся Сталина. В 46-ом году грянуло разгромное постановление по журналам «Звезда» и «Ленинград», от руководства Союза писателей отстранили ленинградца Тихонова и на эту должность решили снова поставить Фадеева ( ранее его сняли в 44-ом, в связи с появлением автобиографической повести Зощенко). Его вызвали к Сталину, откуда он приехал совершенно неузнаваемым. «Вы поймите, — говорил он, — я же не могу одновременно стоять и лежать». То есть он отказывался как мог. Я сказала: «Не хочешь стоять и лежать – будешь сидеть. Знаешь, как это случается?» Он говорит: «Это, конечно, остроумно, но…лучше дай нам водки». Замученный был человек.

— Лидия Борисовна, как вы относитесь к сталинской эпохе?

— Не дай Бог, чтобы она когда-нибудь повторилась. Страшное время, унесшее жизни миллионов безвинных людей. Я с внутренним содроганием думаю об этом, видя, как новые коммунисты рвутся к власти. У них было бы куда меньше шансов, если бы в своё время совершился публичный суд над партией.

— Вы состояли в партии?

— Не была ни пионером, ни комсомольцем, ни членом партии.  Ленин для меня не был кумиром, Сталина я ненавидела. Всегда с недоверием относилась к идеалам социализма, хотя умела ценить веру в них тысяч советских людей. Либединский искренне верил в справедливость социалистического строя, но никогда не идеализировал действительность, видя в ней массу отступлений от провозглашенных партией идей. Никогда не шёл на компромисс с собой, может быть, поэтому и спустя годы в его «огород» не бросают «камни» нынешние любители сенсационных разоблачений.

— Когда в 1942 году в Москве вы познакомились с Юрием Николаевичем, вам было едва за 20, а ему – 44 года. У него в Ленинграде были вторая жена, сын. Как случилось, что он бросил семью ради вас?

— Он был женат на Марии Берггольц, сестре поэтессы Ольги Берггольц. Она была актрисой. Театр, богемная среда заполняли её жизнь практически полностью, на дом времени не оставалось.  Юрий Николаевич тянулся к домашнему уюту, как ребёнок, радовался гречневой каше на завтрак, чай пил только хорошо заваренный. Наша любовь потому, наверное, длилась столько лет, что я надежно обеспечивала ему «тыл». Ну а судьба свела нас в то время, когда он выздоравливал после тяжёлой контузии: я была его сиделкой, секретарём, возлюбленной. Довольно подробно об этом я рассказала в книге «Зеленая лампа»…

— У вас пятеро детей…

— Моя старшая дочь – от первого брака…С Либединским мы нажили четверых детей. Единственный сын не дожил до сегодняшних дней. А вот с его сыном от второго брака, как и с Марией Берггольц, я по сей день остаюсь в добрых отношениях.

В нашей семье – 36 человек, в том числе 14 внуков,7 правнуков. Две мои дочери с семьями живут в Израиле, я нередко езжу к ним в гости. Вообще я очень люблю путешествовать. Объездила почти всю нашу страну, хорошо знаю Европу, вот только в Америку не еду принципиально – не по душе мне их прагматизм.

— Собираетесь ли на Урал?

— В декабре нынешнего года намерена приехать в Челябинск, где, надеюсь, вспомнят о 100-летии Либединского, оттуда – в Миасс.

— Чем сейчас занимаетесь?

— Готовлю передачи для телевидения и радио. Пишу книгу о Сперанском – российском реформаторе времён царствования Александра I, сосланном за свои поистине выдающиеся труды в Сибирь. А ещё практически каждый день с удовольствием принимаю гостей, на Пасху, к примеру, пришли 25 человек.

— Верите ли вы в успех проводимых ныне реформ?

— Верю в нынешнюю молодежь. Она в большинстве способна, дерзка и не так чужда исконно русской духовности, как зачастую с надуманным страхом говорят и пишут…

г. Москва, 1998 г.

Ерёмин В.Г. Лидия Либединкская: «Я была его секретарём, сиделкой, возлюбленной» //Челябинский рабочий. — 1998. -30 июня.- С.2

О Константине Скворцове только в библиографическом плане можно написать огромную статью. Поэт и драматург, начавший свое творческое восхождение на Южном Урале, настолько известен в стране и за рубежом, что уже при жизни многие считают его классиком русской словесности. Он, один из немногих владеющих жанром драматической поэзии, написал целый ряд блестящих пьес в стихах, поставленных театрами Челябинска, Златоуста, Москвы, Санкт-Петербурга, Еревана, Липецка, Озерска и других городов. Как-то «Ущелье крылатых коней», «Отечество мы не меняем», «Георгий Победоносец», «Иоанн Златоуст», «Царские игры», «Ванька Каин».  А на его лирические стихи написаны красивые, изумительные песни о России, любви, войне и уральской природе, звучащие с разных, больших и малых, и не только российских, сцен. Исполнялись такими именитыми певцами, как Зыкина, Кобзон. Константин Васильевич – кавалер ордена «Знак Почета», лауреат множества престижных премий, в том числе зарубежных.  Меценат, общественный деятель. До недавнего времени был сопредседателем правления Союза писателей России.

          13 апреля 2026 года Константину Скворцову исполнилось 87 лет. К солидному возрасту он подошёл с пятитомным изданием избранных произведений, с новой, на этот раз прозаической, автобиографической книгой «Иное время». И в последние годы пребывает, что поражает, в хорошей физической форме, поддерживаемой крепким духом. Со стержнем в душе – православным самосознанием, некрикливым патриотизмом, неизбывной любовью к Златоусту и Челябинску, в которых немало лет прожил. В областном центре Скворцов работал на трубопрокатном заводе, выпустил свои первые книги, возглавлял региональную писательскую организацию.

Бывал Скворцов и в Миассе. Здесь у него состоялось немало встреч с читателями, в том числе в ДКиТ «Прометей», с местными писателями и поэтами, которых он, как мог, поддерживал, по-доброму наставлял. Тёплые отношения у него сложились с Михаилом Лаптевым, Николаем Годиной, другими миасскими литераторами. Также дружески контактировал со многими видными руководителями Миасса,  в том числе с  генеральным конструктором КБ машиностроения Виктором Макеевым, директором Златоустовского машзавода и первым заместителем начальника КБМ Владимиром Попсуем. Разумеется, не однажды отдыхал и рыбачил в здешних краях, восхищаясь и вдохновляясь природными красотами…  

… На дачу к Скворцову в Переделкино (а было это лет восемь назад) меня повез златоустовец, переехавший жить в Москву, Валерий Кузнецов, поэт, выпустивший примечательный трехтомник под псевдонимом Евгений Таган, другие хорошие книги. С Константином Васильевичем они не только земляки, но и давние приятели. Приезжаем под вечер и застаем Скворцова на финише его необычного трудового дня: на своём, густо заросшем зеленью участке он свалил несколько толстенных деревьев, засохших от нашествия короедов и грозивших опасным падением при ураганном ветре, а их стволы и ветви распилил на дрова. Такая работа и молодому человеку с навыками лесоруба далась бы непросто, а тут – глазам не верилось, когда мы оглядывали «разработанную делянку». При этом Константин Васильевич выглядел довольно бодро, лишь слегка пожаловался на ломоту в спине.

          Нас пригласили в дом, точнее, в половину дачи, занимаемую супругами Скворцовыми и соседствующую с той частью, в которой ещё недавно жил с семьей и трудился замечательный мастер слова Фазиль Искандер. Накормили прекрасным ужином (тут от души постаралась Тамара Николаевна – супруга Константина Васильевича), за которым мы вспоминали общих знакомых с Южного Урала, яркие события, как, например, историю с созданием композиции «Щит и Меч Победы» для Центрального музея Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве, на которой высечено знаменитое четверостишие Скворцова: «Россияне! Не уроним чести и плечом к плечу сомкнёмся впредь. Выстоять дано нам только вместе. Порознь – только умереть!». Композицию создали златоустовцы — заслуженные художники России Александр и Нина Лохтачевы. После чая удаляемся с хозяином дачи в его кабинет на втором этаже и беседуем под запись на диктофон для этой публикации.

Заговорили о рыбалке, чтобы не сразу, а исподволь подойти к литературе. Известно: Скворцов — заядлый рыбак.

— Пригласили меня как-то на Белое море в Лопшеньгу сказать слово на юбилее писателя Юрия Казакова, который там при жизни снимал домик для работы. В нём сейчас открыт музей. Хотя с Юрием Павловичем друзьями мы не были, всего несколько раз виделись, поехал, так как высоко ценю этого прекрасного прозаика. К тому же прежде на Севере бывал редко. Узнав, что я рыбак, мне организовали ловлю трески. Клёв был замечательный, я с друзьями наловил половину лодки этой рыбы, уха из неё отменная. Через три недели оказался на Южном Урале, недалеко от города Трехгорного. Так вот, на речке в тамошних горах поймал трех маленьких хариусов. Но получил от этого гораздо большее удовольствие, чем от пол -лодки трески. Потому что это был, образно говоря, творческий момент, так как к хариусам у меня особое отношение.

     Рыбалка напомнила мне детство. Тот период, когда отец водил меня, шестилетнего, на речку «за гору» в той части Златоуста, где по дороге на рыбалку в наше время стоит мясокомбинат. Тогда его не было, а сейчас, к сожалению, нет той речки — на её месте большое картофельное поле. Представляете моё огорчение, когда я повёл туда своих дочерей, чтобы показать любимые и памятные мне места. До сих пор помню запахи заросших осокой омутов, вижу, как в прозрачной воде, в тени склоненных над омутом берез стоят, шевеля темными плавниками, хариусы…

— Ощущения детства часто подступают?

— Все лучшее в человеке рождается в детстве. Всё творчество замешено на нём. Кто не утратил воспоминаний о поре, «когда деревья были большими», остается художником до последних дней, потому что в детстве всё воспринимается непосредственно, чисто, ярко. Сознание ещё не покорежено шаблонами восприятия жизни. А увидеть предмет непосредственно, детскими глазами, не замутненными ни телевидением, ни кино, ни даже литературой (чрезмерное ее «поглощение» вредно для творчества, хотя и необходимо для расширения кругозора) — основа таланта.

— Вы свой талант проявили с особой силой, найдя свою нишу — поэтическую драматургию…          

— Как-то к моему соседу Фазилю Искандеру приехал детский писатель, к сожалению, тоже ныне покойный, Юрий Коваль. Он говорил: хорошо Скворцов «устроился», избрав редкий формат — драматургию в стихах, конкурентов в литературе у него нет. Разумеется, он шутил.

    В драматической поэзии — очень сложном жанре — сочетается и музыка, и архитектура, и живопись, и эпос, и мифология, и многое другое… Это — квинтэссенция всех искусств. Это — довольно тернистый путь. Но для меня очень привлекательный. Александр Николаевич Островский заметил: драматической поэзией нация самосохраняется. До него об этом сказал еще Гегель. Правда, в наше время что-то не очень самосохраняется, наверное, потому что мало желающих сохранять.

— Зато древние поэты-драматурги до сих пор читаются…  

— Дело в том, что слово «драматург» появилось только в средние века. До этого понятие «поэт» применялось как к лирике, так и к драматургии. Кто-то, возможно, писал пьесы прозой, но они отпали, как балласт. Вольтер не случайно подметил: человечество деградирует, если пьесы начинают писать прозой.

— Театр был другой…                               

— Конечно. Драматическая поэзия, повторюсь, вбирает в себя из многих сфер культуры. Пушкин писал Вяземскому, что язык драматической поэзии тем уникален, что половина в нём должна стать поговорками. Чтобы написать достойную пьесу в стихах, помимо изучения материла (на что порой требуются годы; когда я, например, писал об атомной бомбе, о Курчатове, потом об американском ядерном оружии — кстати, обе пьесы были поставлены Наумом Орловым в Челябинском академическом театре драмы, — я перелопатил гору специальной научной литературы, пропустив через себя), надо ещё очень вдумчиво, с сильным чувством извлекать из глубин сердца нужные слова. Если я не напишу нечто вроде «Зри в оба, говорит Циклоп», считаю, день прошёл зря. Обязательно должна родиться какая-то фраза как афоризм. Если этого не произошло (при этом «не схватило судорогой живот», не появилось чувство страха от того, что написал что-то стоящее, чего потом, возможно, никогда не повторишь), значит, нет и некоего открытия, без которого настоящая литература не может возникнуть. Должна проявиться и своя философия, пусть маленькая, кухонная, но своя… Должен обозначиться свой язык, свой порядок слов. Художник должен быть узнаваем.

 Когда я был на семинаре молодых писателей в Кемерово в 1966 году, много собралось начинающих литераторов. Рукописи лежали на столах, дунул из окна ветер, все разлетелось. Все бросились собирать с пола свои листы. У многих в них значилось «Бабье лето…». Нападают друг на друга: «Это мое «Бабье лето», отдай», «Нет, мое». Помню, Владимир Фалей из Тюмени быстро нашел свои страницы. На них: «Вижу: сын пахаря ходит в министрах, но сына министра я в пахарях что-то не вижу». Это уже —  его творческое «клеймо», «фишка» (прошу прощения — слово не очень хорошее). Сразу видно, кто автор. Его печать, индивидуальность.

— С годами отбор настоящих писателей остается прежним?

— Раньше настоящие писатели хотели что-то дать литературе, сейчас пришло такое поколение авторов, которые ищут, как бы что-то взять от неё. Рынок многих переформатировал, изменилась психология у тех, кто пишет. А чтобы что-то взять, надо писать либо порнуху, либо заниматься модернизмом под видом поиска каких-то открытий, но открытий-то не происходит. По-настоящему талантливые авторы от модернистских изысков всё равно приходят к классической простоте, которой отмечена — самый яркий пример — поэзия Пушкина и других русских гениев.

— Ваши драматургические произведения строятся на возрастании от сцены к сцене не только эмоционального напряжения, но и духа, кульминационные эпизоды включают фразы, часто содержащие либо творческие открытия, либо библейские посылы в современном стихотворном изложении…

— У меня как инженера по первой профессии написанию пьес предшествовало составление графиков — сценическое время и драматическое напряжение (можно найти их в черновиках, которые хранятся в моем личном архиве в Отделе рукописей Российской государственной Библиотеки, бывшей Ленинки). Это не значит, что я всегда четко следовал этим графикам. Между тем, садясь писать пьесу, я сверял свое эмоционально-духовное состояние с линиями графика: соответствует или нет. Если, образно говоря, у меня был холодный нос, лучше было не браться за работу. О графиках я никому никогда не рассказывал, пока однажды не услышал от Леонида Максимовича Леонова, что он, задумав написать роман, начертил график и показал Максиму Горькому. Тот посмотрел и говорит: хо-ро-оший будет роман. Это по графику-то! Выходит, гармонию алгеброй можно поверить. По крайней мере, есть между ними связь.

— Как все-таки происходят открытия в литературе?

— Тут расскажу такую историю. Был жив писатель Яков Владимирович Апушкин. Ему сейчас было бы лет 120. Я с ним дружил в молодости. Он много написал пьес в стихах. В основном, коротких, как «Маленькие трагедии» Пушкина, но их практически никогда не ставили. Однажды говорит мне: «Константин, скажи, в чём секрет? Почему мои пьесы, в общем-то, приличные, театры не берут, а твои ставят?» Надо сказать, был он очень образованным человеком, дореволюционной интеллигентской закваски. С актёром Ильинским сидел в лицее за одной партой. Я ему говорю: «Ты очень порядочный и добросовестный драматург. Если пишешь про Пушкина, то и получается у тебя про Пушкина. Если про Суворова, то и выходит про него. Если про Ньютона, то, разумеется, про этого выдающегося физика. А я всё время пишу про себя. А поскольку в зале театра сидят такие же, как я, это им интересно». Я сказал это шутя, но в этом есть какая-то сермяжная правда зрительского интереса.

    В чём же все-таки секрет? Мне выпало по жизни (об этом написано в моей книге «Иное время») пройти многие вехи становления российского государства. Целину — я там был, открытие нефти — также причастен. Когда делали на Челябинском трубопрокатном уникальную «трубу Аденауэра», работал в соседнем цехе механиком. Войну Отечественную я захватил, помню многие детали, в том числе день Победы. И вот, когда пишешь пьесы, как ни прячь в афоризм всё, что берешь в архивах, написанное не действует на читателя и зрителя, если сам не переживешь это. Если поступок героя совпадает с тем, что ты лично пережил где-то и когда-то, когда есть «личный контакт» с чувством персонажа, тогда оно и передается публике. Это очень важно понимать: когда пишешь всё про себя, наступает момент, когда в некой ключевой фразе сливаешься со всеми, в том числе со своим героем.

— И получаются замечательные строчки-открытия. Мне запомнились, к примеру, в «Георгии Победоносце» в диалоге главного героя с его возлюбленной Александрой, женой кесаря, слова о пересекающихся параллелях…

— Она: В один напев сольются две свирели,

но не пересекутся параллели –

таков закон!

Он:  Но перед нами Вечность.

И, если мы душою в бесконечность устремлены,

 там души и сольются, и параллельные пересекутся!

—  Как хорошо помните!

— Сейчас с памятью стало хуже. Раньше практически все свои пьесы знал наизусть. Анна Ахматова как-то сказала: нация в сто миллионов человек может дать пять-десять писателей, не больше. Остальные переливают слова из пустого в порожнее. Как отличить настоящего? Если поэт свои стихи по бумажке читает, то, скорее всего, никакого отношения к литературе не имеет. Если он сам своими стихами, как молитвой, спасается, значит, его творчество может быть нужным людям.

— Вот как шестидесятники в Политехническом институте. Они свои стихи читали наизусть, с таким вдохновением, как верующие «Отче наш…»

— Вот именно. Ведь я всех их знал, с некоторыми из них дружил. Многие поэты свои произведения читали на память. Почему иные читают по листку? Да потому что в тексте масса случайных слов, они-то и не запоминаются никак. А настоящая поэзия — это как цепочка, одно звено взял, потянул, за первым вышло второе, третье, четвертое… В такой поэзии нет случайных слов. Они, вытягиваясь одно за другим, легко запоминаются.

— Когда в себе почувствовали дар слова?

— Насколько себя помню, писал с пятого класса. В Златоусте, в доме, который, к сожалению, снесли недавно. Из окна была видна Александровская сопка. Рядом шла туда дорога, ещё не асфальтированная, а мощенная камнями. По ней после войны водили пленных немцев на строительство завода и Дворца культуры. До сих пор слышу стук их деревянных колодок. Так вот на эту Александровскую сопку я почти каждый день ходил, минуты за две забегал на вершину. О сопке я сочинил свое первое стихотворение, получилась, конечно, детская графомания. И далее, учась ещё в школе, затем в институте, писал стихи. Были они искренними. Но чего-то всё же не хватало. Как ни странно, и язык в Златоусте очень богатый (представители многих национальностей жили и живут в нём, породив великолепный сплав языков), но «своего» в моем стихосложении тогда ещё было очень мало. А вот когда после окончания Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства я ехал на поезде в Туву работать в совхоз инженером-механиком, на зелёном поле увидел маралов. И вдруг со мной что-то случилось. Вроде Урал тоже красивый, но там, в Туве, я пережил такой удар красотой, что, сев писать, понял: стихи стали профессиональные. Слом какой-то произошёл. И был мне тогда 21 год.

Но, что касается стихов, я никогда не стремился издать их отдельной книжкой. И сейчас так к ним отношусь, хотя пишу, как дышу, сейчас, правда, уже «с одышкой» …  Дело в том, что я в детстве хотел быть актёром, поступал в театральный институт. Конкурс был большой. Испугался. Экзамены сдавать не стал.  Но тяга к театру привела меня к таким размышлениям: актёром быть — хорошо, но лучше быть режиссёром; но ведь режиссёр «подвластен» драматургу, именно он — первооснова театра. Известно же: вначале было Слово! Эту библейскую истину никто не отменял. Так получилось, что написал первую пьесу, довольно слабенькую, показал знакомому актёру. Он спросил: «А почему в стихах?» Я не мог ответить. Надо было сказать: в прозе это не выразить. Только со временем я понял: стих должен появляться и взлетать там, где проза бессильна.

— Вы ровесник ряда поколений писателей. И миссия, роль у каждого поколения была своя. Истинное слово — вечно. Если не сегодня, то завтра оно отзовется. А роль писателя как явления культуры с годами меняется?

— Она также не меняется. В обществе она постоянна и вечна, как слово. Меняется отношение государства к литературе и культуре. Это самое уязвимое место, большая проблема сейчас. Когда к власти приходят люди рыночного толка, скажем так, а стоящая литература, как известно, опирается на вечные библейские истины, происходит отторжение одного от другого. К тому же раньше не было отвлекающих моментов: всепоглощающего телевидения и Интернета, не было соблазнительной тяги к «красивой жизни» и роскоши. Люди тянулись к духовным ценностям. Что касается тех же шестидесятников, роль которых в обществе была значимой, они оказались на пике популярности во времена, когда ещё помнили войну, не спала волна патриотизма, хотя с новой властью Хрущева и заметно ослабела. Власть менялась, отодвигая отвоеванные вместе с Победой исконные наши ценности. Многие советские люди противились этому. Потому и шли в Политехнический, охраняемый во время публичных выступлений поэтов конной милицией. С другой стороны, в советские времена была строка в бюджете, Союз писателей получал колоссальные деньги. Тиражи «Литгазеты», «толстых журналов» зашкаливали. Сейчас в трудовом реестре нет профессии «писатель». Он, занимаясь профессионально литературной деятельностью, не может рассчитывать на пенсию.

       Тогда все было иначе и в плане народного признания. Помню, у меня в «Огоньке» и «Смене» общим тиражом около пяти миллионов экземпляров вышел венок сонетов, после чего я «проснулся знаменитым», поскольку тогда практически каждая семья выписывала эти журналы. Это были самые востребованные издания. Мне позвонили многие, в том числе одноклассники, удивлялись, поздравляли. Потом через несколько лет в журнале «Роман-газета» вышли две моих пьесы, мне позвонил писатель Пётр Проскурин, поздравлял. Я ответил в том смысле, что 56 тысяч экземпляров тиража это мало. Вот его произведение «Горькие травы» было напечатано в этом журнале, когда он выходил миллионным тиражом. Для сравнения: сейчас уникальное, по сути, издание, которое читали в Советском Союзе все, печатается всего тысячей экземпляров.

Правда, когда началась перестройка, я немного порадовался: уйдут из литературы случайные люди, ремесленники, а тех, для кого литературное творчество — судьба, ничем не собьешь. Потом вижу: общество богатеет, и у кого есть деньги, издают на прекрасной дорогой бумаге зачастую такие дешёвые книги, которые наносят непоправимый ущерб нашей духовной жизни. В том числе детские книги, что самое страшное. Литература становится коммерцией, а ведь она должна быть прежде всего Божьим промыслом.

— Вы думали о миссии, создавая лучшие свои произведения?

— Громкие слова. У меня, например, спрашивали, как я написал «Георгия Победоносца», образ которого присутствует в Гербе Москвы, Гербе России? Предполагали государственный заказ. Я отвечал: всё проще. Я был в Ливане. Мой друг из этой страны, сопровождавший меня, попросил написать пьесу. «Мы её здесь будем играть, вот рядом с этими величественными римскими колоннами». Говорю ему: «Чувствую пьесу, но не знаю, о ком она будет и как называться». Через год в Ивано-Франковске на Днях литературы был такой знаковый момент. На улице бабушка пирожки продавала, завернутые в газетку. Решил бабушку поддержать, купил пирожок, сел есть. Газету бросил в урну, но мельком увидел на ней какого-то дядьку с копьем. Вытащил из урны, расправил газетку маслянистую, читаю: местный священник пишет, что у них храм именуется в честь Георгия Победоносца, совершавшего свои подвиги в Ливане и других странах, которые я посетил. Тут всё и замкнулось. Пришёл в библиотеку, выясняю: ни одного художественного произведения о Георгии Победоносце нет. И это с четвёртого века нашей эры. Есть, конечно, иконы, акафист, молитвы, стихи, но не более. Написал пьесу. Потом ещё несколько пьес о Римской империи, её правителях и святых, о первых христианах. Пришёл ко мне сын режиссёра Тараторкина Филипп, подарил православный словарь 1903 года издания. Я стал его листать. И вычитал, что некий Константин Скворцов, родившийся в 1821 году, изучал те же книги, что и я. Меня это поразило и заинтриговало. Начал литературоведческие поиски. Узнал: наибольшее количество православных писателей в России — Скворцовы. Не утверждаю, что кто-то из них — мой родственник. Но и не исключаю. Что характерно, темы русского Раскола, Византии и другие —  главные в их творчестве, как и в моем. Наверное, это не случайно. Одно знаю: один из моих дедов был священником. Возможно, на генетическом уровне передалось мне православное мировоззрение, интерес к возникновению нашей веры. И ещё одна любопытная деталь, так, к слову: Пушкин родился в доме Скворцова. Выходит, есть у многих Скворцовых своя особая миссия, связанная с православной русской литературой. Наверное, дано мне было оказаться в этом ряду однофамильцев.

— Как вы относитесь к тому, что в родном Златоусте мало ставят ваши пьесы?

— С одной стороны, грех жаловаться на то, что мои поэтические драмы не так часто берут в работу театры. Почти все мои пьесы входили, а некоторые не по разу, в театральные афиши. Они стали появляться на сценах, начиная с 1972 года, — «Ущелье крылатых коней» в Челябинском ТЮЗе, «Отечество мы не меняем» в Златоустовском театре. В последние годы мои драматургические вещи регулярно ставил Озерский театр «Наш дом», за что ему особая благодарность. Совсем недавно Липецкий академический театр драмы имени Л.Н. Толстого показал премьеру драмы «Георгий Победоносец», поставленную московским режиссером Еленой Олениной. Получился очень яркий современный спектакль, несмотря на то, что пьеса написана 25 лет назад. Конечно, если бы Златоустовский «Омнибус» взялся за мою работу из цикла «Сим победиши!» о первом православном императоре Византии Константине Великом, это был бы прекрасный подарок Златоуста не только мне, но и всем почитателям  поэтической драматургии, моим читателям и верующим людям города мастеров.

…После беседы Константин Васильевич проводил нас до железнодорожной станции. Из Переделкино мы с Валерием Кузнецовым уезжали с чувством, что побывали в гостях у истинно русского поэта, с истинно русским решительным характером и гостеприимством, доброго, любвеобильного человека. С ревностной любовью к истине, выраженной в Слове и поступке.

Москва — Миасс 

Библиотеки Миасса приглашают юных читателей принять участие в программе летнего чтения и написать эссе о впечатлениях от прочтения предлагаемых произведений. Подробный анонс этого литературного путешествия мы разместим в ближайшее время. А пока предлагаем ознакомиться с кратким обзором книг и авторов, которых мы включили в наш проект «Литературное наследие». Он призван напомнить о замечательных писателях и поэтах Южного Урала, чьи произведения, незаслуженно забытые многими, помогут молодежи лучше знать свой родной край, его историю, обогатиться культурным наследием прошлого.   

Юрий Либединский (1898 – 1959 г.г.) как писатель сформировался в Челябинске, где юношей всем сердцем принял революцию. Его первая повесть «Неделя» сделала его знаменитым не только в России. Вместе с тем проведённое в Миассе детство наполнило его огромной любовью к природе, озеру Тургояк, которые всю жизнь освещали его душу яркими воспоминаниями. Таким же светом была для него дружба с сестрами Герасимовыми (родственницами известного кинорежиссера Сергея Герасимова), любовь к старшей из них – Марианне. Эти повести показывают нам непростой путь взросления и жизненного выбора писателя-интеллигента, его трудно складывавшуюся личную жизнь.

В предлагаемых произведениях Либединский обстоятельно и высокохудожественно, избегая пропагандистских штампов, отобразил Миасс периода Японской войны и революционный Челябинск, рассказал о его лидерах, в том числе Елькине и Цвиллинге (их именами названы центральные улицы областного центра).   

Павел Бажов (1879 – 1950 г.г.), проживший много лет в Екатеринбурге, «привёл» в советскую литературу весь простой уральский люд, в первую очередь мастеровой. Разумеется, вместе с многочисленными персонажами из трудовых «низов» привнес и богатую народную речь, фольклорные образы, мудрость не одного поколения уральцев. Вместе с тем его сказы и другие произведения по-своему назидательны: ненавязчиво учат трудолюбию, честности, совестливости, душевному благородству и любви к родной земле. По Бажову, талант возрастает и в полной мере раскрывается в том, кто горячо и искренне любит Родину, служит ей всеми силами, а в избранном деле больше всего ценит творческое начало, данное свыше.

Латыш Владислав Гравишкис (1909 – 1969 г. г.) уверенно пришёл в литературу из журналистики. Он был очень привязан к ставшему родным Миассу, посвятил его изумительной природе и красивым душой людям множество страниц в своих книгах. Ориентируясь во многих своих произведениях на юных читателей («На озере Светлом», «Под уральскими звездами» и других) писатель выразительно и психологически верно рисует портреты мальчишек и девчонок, подростков с крепким нравственным «стержнем», не боящихся трудностей и нешуточных испытаний, чем делает свои книги прекрасными учебниками жизни для детей и юношества.

Это —  одно из лучших произведений Лидии Сейфуллиной (1889 – 1954 г.г.), родившейся в селе Варламово нашей области, в семье бедного священника. Церковное образование она обогатила усердным самообразованием, став со временем превосходным педагогом, настоящим подвижником в организации воспитательной и просветительской работы, а затем и видным литератором, членом правления Союза писателей СССР.

На кроваво красной заре советской власти она всеми силами боролась с детской безнадзорностью, за подъем грамотности и культурного уровня населения, для чего способствовала открытию многих библиотек в Челябинске и регионе, написала глубоко волнующую повесть «Виринея» о революционных катаклизмах в деревне. Популярна и её повесть о бывших беспризорниках «Правонарушители». Яркое, живо написанное произведение основано на реальном примере детской колонии в Миассе. Повесть высоко оценил Антон Макаренко, автор широко известного романа о беспризорниках «Педагогическая поэма».

Людмила Татьяничева (1915 – 1980 г.г.), отдавшая Челябинску много лет жизни, до писательства прошла непростой путь, работая в разных сферах: на производстве, в журналистике. Как поэтесса она прославилась стихами об Урале, удивительной красоте его природы, о неисчерпаемой человеческой энергии созидания и борьбы. Многие её стихотворения стали хрестоматийными. 

Между тем глубина таланта и души поэтессы с необыкновенной силой, лиричностью и доверительностью раскрылась в сборнике «Стихи о любви», вышедшем в Свердловске в 1981 году, сразу после смерти Людмилы Константиновны. К концу жизни поэтесса собрала в финальную свою книгу самое сокровенное и возвышенное, наполненное женской мудростью и теплом неизбывной любви – к мужчине, детям, родным людям и Родине.

Константин Скворцов родился в Туле ( в 1939 г.), но детство и юность провел в Златоусте. Этот трудовой город заложил в нем глубочайшее уважение к людям уральской глубинки, которые плавили сталь, выпускали экскаваторы, создавали ракетный щит страны. Златоуст восхитил будущего писателя многообразием ремесел, оружейным делом, гравюрой на стали. А также бесподобными горными пейзажами, породившими удивительные легенды.

Начав с лирических стихов, Константин Васильевич основой своего творчества сделал исторические драмы, созданные поэтическим языком. На страницах его духовно насыщенных драматических произведений ожили многие исторические персонажи, в том числе цари, святые, воины. А также видные деятели России – Аносов, Ковалевский, Жуковский, Курчатов.

Этот цикл открывает драматическая легенда «Ущелье крылатых коней» об уральском мастере Бушуеве, который в искусстве украшения клинков превзошел лучших в Европе оружейников. Утверждая приоритет российских культурно-духовных ценностей перед западными, поэт развил эту тему в других произведениях.  

Константин Скворцов в свое время возглавлял Челябинскую писательскую организацию, был секретарем и  сопредседателем Союза писателей России.

Верхнеуфалейский писатель Сергей Поляков (родился в 1951 году) – один из корифеев Челябинской писательской организации, большой знаток провинциальной жизни, ее духовных ценностей, проблем и потребностей. Трепетно относящийся к понятию «малая родина», он всю свою творческую жизнь «собирает» в прозаических произведениях и очерках народную мудрость земляков, мастерски рисует их колоритные и привлекательные образы. В том числе в лучших своих книгах «По последнему льду», «Дуновение ветра», «Свет неземной».

«Выбиваются» из этой примечательной литературной «обоймы» молодежные по стилю и настрою повесть «Поклон альма матер», в которой писатель подробно рассказывает о своей студенческой жизни в Магнитогорске, и рассказ «Тетушка» — в нём он говорит об ответственности человека за судьбы и души родных людей.

Чебаркулец Владимир Максимцов (1955 – 1999 г.г.) был не по возрасту мудрым и проницательным человеком, смелым поэтом и журналистом, самобытным иконописцем и публицистом, неустанным наставником начинающих литераторов, посещающих объединения «Родник» (г. Чебаркуль) и «Ильменит» (г. Миасс).

Наряду с проникновенными стихами о малой родине, о поисках Бога и очищении души, он создал серию блестящих литературоведческих эссе и замечательное произведение для детей и юношества – «Ильменская сказка».  Погружая юного книгочея в таинственный мир уральской природы, сказочных образов, светлых и темных символов и смыслов, скрытых в лесах, горах и недрах родной земли, автор неторопливо, но верно подводит вдумчивого читателя к вопросам духовного плана.

Михаил Фонотов (род. в 1937 году) – яркий челябинский журналист и писатель, посвятивший свою жизнь деятельной любви к родному краю. Он не только животворит, когда пишет о природе Южного Урала, но и веским словом, очарованным и неспокойным сердцем призывает читателей беречь полученное от предков природное достояние, преумножать его. Инициатор и участник многих экологических экспедиций по главной водной артерии области и другим рекам, неутомимый исследователь истории региона, он своим литературным творчеством и краеведением наставляет нас, прежде всего молодежь, больше знать о прошлом малой родины, ее знаменитостях и рядовых подвижниках, хранить и оберегать ее традиции, нравственно-духовные ценности, любить и защищать от расхищения и загрязнения природные богатства, дорожить культурным наследием.     

Читайте с нами, опишите свои свои впечатления о прочитанном в эссе, участвуя в конкурсе!