Когда двадцать пять лет назад, переехав из Миасса в Златоуст, я впервые пришёл на встречу участников литературного объединения «Мартен», сразу выделил молодую женщину, говорившую и читавшую свои стихи с трогательной искренностью и трепетной любовью к окружающим.  Это была Людмила Дугарь.

В то время она работала в управлении соцзащиты, участвуя в государственной поддержке сначала малообеспеченных семей с детьми, потом ветеранов и инвалидов, а также исполняла обязанности пресс-секретаря.  Жила с тремя сыновьями в доме барачного типа на Северо-Западе Златоуста, не жалея о расставании с двумя их, выпивавшими и не надежными отцами. О своих личных и бытовых невзгодах не распространялась, старалась больше помочь тем, кому тяжелее, писала о добрых людях, высоких чувствах, о вдохновляющей природе родного города, о духовных порывах.

Наши прогулки с ней по поднимающимся в гору старинным улочкам, в окраинную деревянную Свято-Троицкую церковь рождали ощущение душевной близости. Недаром она стала называть меня братом, а я её – сестрой.

И шёл разговор о лукавстве, грехах;

О чистом спасенье молитвой;

О братстве, рождённом на снежных горах;

О сердце, для Бога открытом,

— так она описывала одну из наших прогулок.

Когда я познакомил её со своим новым златоустовским товарищем —  художником, краеведом, мастером по деревообработке, начинающим писателем Владимиром Толкачом, к тому времени овдовевшим, и предположить не мог, что стану  «свахой». А может, орудием в руках Господних, помогшим создать прекрасную пару.  Я был свидетелем на их венчании в том же старом  храме Святой Троицы, тамадой на свадьбе.

К этому времени друзья помогли Людмиле улучшить жилищные условия: получить двухкомнатную «хрущевку» — правда, без ремонта, в обмен на её ветхую квартиру. Многодетная мать и поэтесса была бесконечно рада. Вместе с Володей они постепенно отремонтировали квартиру, сделав её «по совместительству» притягательным салоном для встреч собратьев по творчеству, уютным вторым домом для родственников и «крёстных детей» Людмилы.

Как она стала поэтом? В этом, по её удивительному признанию, ей помог … Пушкин.  Именно он: Александр Сергеевич. Когда шестилетней Людочке папа подарил ярко иллюстрированную книгу произведений великого поэта «Стихи и сказки», она читала её с необыкновенным воодушевлением, запредельным восторгом. Бессмертные строки не просто ложились на душу возвышенной радостью, а закладывали основные вехи ее жизни и творческой судьбы.  В эти же годы стала складывать первые стихи, а в 15 лет уже написала поэму. Тяга к поэтическому творчеству росла, когда училась в педагогическом училище, потом работала воспитателем в детском саду.

— И все время я вспоминала ту книжку Пушкина с Царевной- Лебедью на обложке, которая открыла мне прекрасную сторону жизни – глубоких чувств, волшебства и подвигов во имя добра и справедливости, — говорит Людмила, и сегодня не скрывая своей большой любви к русскому гению.  – Но я хорошо осознавала, что нуждаюсь в основательной учёбе, в литературных учителях. И Бог послал мне таких отзывчивых и талантливых людей – поэта и музыканта Сергея Дегтярева, журналиста и барда Юрия Зыкова, писателя Олега Павлова и других.  Они стали моими друзьями и учителями, давали полезные поэтические уроки.

Многие годы она носит в сердце любовь и благодарность к А.С. Пушкину, то и дело посвящая ему поэтические строки. Например, одни из первых были такие:

Дыханье, равное полёту…

Боли, душа моя, боли:

Не Анна я, не Натали,

Но и меня полюбит кто-то!

Под кринолином облаков,

Под горным снеговым корсетом

Моя душа, сестра Поэта,

Читает музыку веков! 

Супружество с Владимиром Толкачом – творчески насыщенный и счастливый во всех смыслах период в жизни Людмилы. Вместе они путешествовали по Уралу и стране, ездили поклониться православным святыням, создавали книжки, к примеру, с её стихами и его иллюстрациями.  В соавторстве с искусствоведом Евгением Алексеевым подготовили биографический труд об известном златоустовском скульпторе Владимире Жарикове, монументы которого украшают город мастеров.

— Вова был дарован мне Богом и святой Ксенией Петербургской – в этом у меня нет сомнений, — рассказывает Людмила. – Устав от одиночества, я на коленях, в слезах, просила Господа о даровании мне спутника жизни. Находилась я на балконе. В этот момент с ночного звездного неба прогремел гром, — я восприняла это как знак, что моя молитва услышана. Через пару дней в Петербург отправлялась моя подруга, зашла перед дорогой и предложила написать записочку святой Ксении. А вскоре произошло и судьбоносное знакомство с Вовой.

К сожалению, Богом освященное супружество было прервано тяжёлым недугом Толкача и его преждевременной смертью. Людмила, без преувеличения, совершила женский подвиг, ухаживая длительное время за парализованным мужем,  на время оставив работу в библиотеке. После его смерти приводила в порядок творческое наследие, многие черновики и книги передала в архив.

Затем совместно с другом семьи и соавтором Владимира, краеведом Сергеем Волокитиным составила и выпустила замечательную, вдохновенную явно свыше книгу о любимом муже, отразив в ней его многогранный талант, поместив наряду с воспоминаниями друзей репродукции его картин, графических работ, резьбы по дереву, икон. Да, Володей было написано немало икон, в том числе для храма в честь праведного Симеона Верхотурского в Златоусте.

Об этом она часто, с трепетной радостью и благоговением в душе, вспоминает, бывая в храмах, в иконописных мастерских, среди сокровенных друзей и верующих людей. Нередко в знак благодарности за теплую встречу читает свои стихи, которые слушатели называют «иконописными»… 

Травный запах плывет с облаками,

Свет березок коснулся лица:

Очень хочется сердцу в Храме

Славить Духа, Сына, Отца!

И душа, наконец, успокоится,

Её ветер погладит сейчас:

Пресвятая, любимая Троица,

Ты спаси и помилуй нас!

А ещё она много стихов посвящает людям, с которыми её сводит Промысел Божий, литературным и общественным событиям, в которых участвует. Таким образом она пытается соучаствовать в жизни многочисленных друзей и знакомых, поддерживать все доброе в них и обществе живым, волнующим, красивым русским словом.

В городе гуляю просто так:

Я с дождями под руки иду.

Солнышка потертого пятак

Я к себе за пазуху кладу.

Чтоб оно согрелось у груди.

А потом, как птицу, отпущу,

Чтобы город, где живут дожди,

Верил, что я солнечно грущу!

Чтоб не плакал золотой народ:

«Жизнь и небо – в серости сплошной».

Это – от костров дымок идёт

Пепельно-красивою струей.

Дождевые слёзы хороши –

Оживает солнечный сюжет:

Это –очищение души,

За которым – музыка и свет!

К своему 55-летию Людмила Дугарь-Толкач выпустила свою десятую книгу- отчетный сборник стихов под названием «Город солнечных дождей», в котором много чудесных строк адресовано людям Златоуста, их светлым чаяниям. Потом последовали ещё книги, и очень значимая – «Молитва матери», посвящённая специальной военной операции России.

(продолжение следует)

Валерий Кузнецов (псевдоним – Евгений Таган) – русский поэт, член Союза писателей России, немало лет, с рождения, прожил в Златоусте, сейчас его постоянное место жительства – дачный участок сына в Подмосковье. Много пишет, издал более десяти книг разной направленности – от описания и восхваления родных мест, тружеников Южного Урала, его духовной мощи до глубокой лирики и сатирических стихов, злободневных басен.

К солидному поэтическому трехтомнику недавно добавил три прозаически книги. Они посвящены уникальным людям Златоуста, способным на многое ради общего дела, а также непростому поиску своих корней, составлению обширной географии родословной ветви, в том числе посвятил самые тёплые душевные слова своей матери Татьяне Егоровне. Недавно, к слову, переработал текст ранее созданной поэмы «Нам руки ангелы разжали», написанной в течение сорока суббот и воскресений со дня ухода её в мир иной.

Будучи недавно в Москве в командировке, я в очередной раз побывал у своего друга и тёзки. Мы осмотрели экзотическую растительность большого участка, собранную здесь стараниями его невестки и сына, побывали в ближайшем лесочке, на пруду, где Валерий Евгеньевич покормил уточек. Красота там неимоверная, что во-многом объясняет творческую плодовитость Евгения Тагана.

Вернувшись в дом, расположились на веранде. Уютно устроившись в садовом кресле, мой друг начал вспоминать родной город. Причем начал с дорогих сердцу картинок детства, проливших свет на всю дальнейшую жизнь.  

Громатуха течет…в детство

— Громатуха моя, Громатуха, — вспоминал он речку в исторической части Златоуста, недалеко от которой жил с матерью и старшей сестрой. – Какой бы интересной в общениях и плодотворной в писательском деле ни была моя жизнь здесь, часто возвращаюсь в мыслях на брусчатый мост через Громатуху, который остаётся в моей памяти мостом в детство. Есть ещё и черно-белая фотография, она меня тоже греет. На ней три друга. Стоим на этом мосту бревенчатом. Очень хочу увидеть этих друзей. Особенно Гешу, который звал меня «Лерыч» и ввёл в уличную жизнь, тогда ещё мальца детсадовского. Сергея Цапова видел в этом году, будучи в Златоусте. А с Гешой мы расстались в детстве, общаясь улично, не более двух лет. Был бы очень рад, если б как-то мы вновь встретились. Улица Громатушная запомнилась многими отсветами былого. Там жили мои первые друзья, первые обидчики, там я бегал, разбивая коленки, играл с пацанами в лапту…

Наша небольшая семья (без отца) жила на квартире, в старинном, большом доме, окруженном большим красивым садом. Можно сказать, в барском доме, ибо он принадлежал Александру Федоровичу Гулякову, бывшему директору ликероводочного завода. Некогда этот дом, прибранный к рукам Гуляковым, был технической лесной конторой.

Сестра Галина и мама мыли хозяйские полы. Мама подрядилась мыть пол за съём комнаты, в качестве квартплаты. Кроме того, на нашей семье были обязанности по обеспечению хозяев питьевой водой, уборке сада весной и осенью, очистке пешеходных дорожек от снега. Вода в доме была ходовой, заканчивалась быстро. Хозяев это мало беспокоило: вода должна была быть, все хоромы должны быть помыты… Сестра Галя с детства подрабатывала ещё швеёй. Она трудилась с 14 лет…

Сын хозяина дома, который с моей сестрой почти одногодки, учился в вузе в Куйбышеве, потом работал на Златоустовском машзаводе, как и я. Мы с ним встретились. Он был начальником отдела, я возглавлял другой отдел. У него жена была Галина. Преподавала в училище. Помню, как она стояла на веранде, а я, тогда еще школяр начальных классов, в саду потянулся за ягодкой. Она: ягодку- то оставьте. Вот эти удары по детству тоже помнятся…

… Из какого ведра, из какой тряпицы выросло это воспоминание, сказать сейчас трудно. Это как у Короленко «Дети подземелья». Громатуха в распутицу заливала у нас в подвале пол. Вычерпывали воду ведрами. Окна выходили в сад на уровне земли. Перед окном, который был в рост, стоял стол, за ним чащёбно росла малина, чуть правее перед верандой — яблоня. Дом, утопленный в саду, был расположен под откосом, вдоль переулка; по краям сада росли огромные тополя, не в обхват, вдоль пешеходных дорожек рядами теснилась кустистая сирень, всех сортов, – краса и гордость хозяина, букетами которой щедро одаривались гостьи, достойные конкуренции с киноактрисами.

Короче, это всё для меня как Валерьянка (так звала меня мама). Лекарство.  Это постоянно держит меня в духовном тонусе. Вспомню, уходят все проблемы. Оттуда идёт свет, покой.

…Здесь, вдали от детства, приятно жить. Там всё по-другому было, напряжённо в чём-то, робко, тесновато, подчас душевно неуютно. Никогда не поднимался на второй этаж. Там хозяйка играть на рояле обучала своих учеников. Для меня это был закрытый мир, недоступный. Не так давно приехал туда, через много лет, подошел к тому дому. Подумал: как бы то ни было, огромной радости и чистых чувств здесь было куда больше.  Потому что Громатуха прочно вошла в сердце и неотступно в нем живёт.

Былых высоченных тополей уже нет, это и понятно: спилили как переросшие. В подвал спустился, знакомая ступенька. Прошло более шестидесяти лет, а дверь с крючком оказалась прежней, целой. Я даже сфотографировал на память. Сейчас там студенты живут. Квартиранты. Печку, что была в центре комнаты, убрали.

Ушли в былое: открытая веранда, высоченные тополя, обворожительные букеты сирени, недоступная малина. Но осталась Громатуха, она, как прежде, неизменно журчит, музейно напевая свою мелодию далёкого моёго детства.

Там музей бы организовать того не для всех светлого и богатого времени…

Заверщица конфет и сторож

Потом маме дали квартиру, мы переехали. Мать работала на кондитерской фабрике. Она была заверщицей конфет. Я бывал у неё на работе. Видел: она трудилась за станочком, таким квадратным, небольшим; сверху столешня- круг, с ячейками по окружности, в которые размещались конфеты под завёртку.

Завернутые конфеты бросали в ящик. Таких, как она, было несколько работниц. Это был один из цехов — оберточный. Грузчики, часто мужчины, но иной раз и женщины, ящики уносили на участок расфасовки, там взвешивали, запечатывали. Видел и варочный цех. В нем жбаны крутились. Замесы тех же «Тузиков» тянулись, их резали. Конфетная цепочка. Все перед глазами.

…Мама как-то подняла ящик, упала, ударилась головой о ступени лестницы. Ей запретили у станка работать. Тут у неё вся жизнь нарушилась. На прежнем месте она неплохо зарабатывала. А тут вынуждена была перейти на легкий, менее оплачиваемый труд — в охрану.

…Отца всего два раза в жизни видел. Сначала, когда маленьким был. «Сейчас, сынок, схожу за известкой, побелим…». И исчез. Потом заявился, когда я учился в техникуме, мне было 15 лет. Пришел в галифе, в сапогах. «Я тут буду сидеть, сети вязать. Буду с вами жить». Мне таких предателей не надо было. И маме, которая столько пережила!

Я с ней однажды в ночную смену вышел. Вместе на лавочке спали. Как раз собаку завели. Барбоса. Про него рассказ у меня есть. Я взял его с собой в охрану. «Помогу тебе дежурить с собакой, — сказал тогда маме. — Буду сторожем-мужиком». А учился я в третьем или четвёртом классе.

Барбос в коридоре спал, а мы коротали ночь в сторожке. Это еще в старой кондитерской было, охраняли территорию. И вот пес ночью рванулся, залаял, на дверь начал прыгать. Кто-то чужой, значит, объявился. Унюхал кого-то. Мама позвонила в милицию.Приехали дежурные, проверили территорию. Если кто-то был, навряд стал бы дожидаться, сторожевой голос Барбоса — не ласковая штука…

Мы не вышли, побоялись. Высматривали в окно. Одна, до меня, мама не боялась. Выходила. Приходилось ей говорить с нарушителями в одиночку до приезда милиции. А тогда за меня испугалась. Был случай: один из сторожей, бывший сменщиком, пострадал от воров. Кто-то через ворота перелезал, он по рукам ударил, его потом забили до полусмерти. Болел и уволился.

Подарки маме

Моя книга «Весна родословная» и поэма «Нам руки ангелы разжали» — запоздалая дань памяти и благодарности моей маме. Поехали за много километров на её родину, с группой родственников…

Трудно она прожила свою жизнь. Сколько перенесла! Сколько проревела! Когда-то ходила просить жильё в Белый дом, то есть в администрацию. Потом в моём, заместителя мэра, лице Белый дом пришёл к ней. «Вот мои подарки тебе, мама. Все мои достижения – благодаря тебе, благодаря твоим молитвам обо мне». До этого её сын был заместителем генерального директора крупного предприятия. «Вот тебе завод в подарок». Все мои достижения и должности – все ей подарки! Самые высокие, самые дорогие. Раньше она унижалась перед сильными мира сего. Теперь многими руководила и многое решала делами сына.  Даже в кабинет свой приводил маму. Всё для неё делал, что хотела. В том числе то, что на кладбище воплотил, инициируя установку часовни. Особая благодарность за это протоиерею отцу Александру (Кривоногову). Так как мама была верующей, усердно молилась, Бог нам многое давал. И сейчас даёт.

Перебирая мой реликт труда –

Визитки, отмечающие сына,

Гордилась ты, а больше, иногда,

Вздыхала тяжело, невыносимо.

И был, как пластырь, как бальзамный крем,

Случайный отзыв, где-то там, в народе,

Что несмотря на весь чиновный крен,

Твой сын ещё был не испорчен вроде.

Открыта дверь, доступен кабинет,

Готов помочь и выслушать учтиво…

Всё это так – чужого горя нет,

Меня всю жизнь ты этому учила.

И все мои стихи и проза – дань маме. Говорил ей её батя: сынок твой, Таня, будет знаменит… Читал я ей многие свои стихи. Она откликалась с любовью: твои книжки будут выходить, их будут читать. И самые лучшие, благодарные слова ей, моей маме, звучат во мне искренне, проникновенно, как мелодия вечной сыновней любви, нежной и неповторимой:

Пою тебе земную песнь свою

Из самых высших в жизни откровений:

Всё то, что я, как песню, отдаю,

Мне преподал твоего сердца гений.

Пою вполголоса для чувств и для себя,

Храня внутри и горечь, и утрату,

Все наши дни прошедшие любя

И ненавидя дня разлуки дату

За то, что нас тот час разъединил.

До новых встреч и зыбко, и далёко.

Мне не хватает воздуха для крыл,

Чтобы взлететь к тебе…Ты там высоко.

Что меня снова и снова тянет на малую родину? Прежде всего, образ молодой мамы, речка Громатуха и всё, что связано с ними, с детством. Живу порой как мальчуган в том мире, там все моё…

В биографии выдающегося писателя имеется южноуральский след

В биографической книге Людмилы Сараскиной «Александр Солженицын» есть упоминание о том, что выдающийся писатель побывал на Южном Урале в июле 1956 года. В течение 10 дней Александр Исаевич гостил в семье своей знакомой в посёлке Магнитка Кусинского района, ухаживал за её дочерью-студенткой. Даже сделал предложение, но получил отказ.

Этот факт вдохновил руководителя поселкового краеведческого музея Надежду Козлову на поиск сведений о несостоявшейся невесте будущего нобелевского лауреата, о его пребывании в Магнитке. Вот что нам удалось узнать от неё.

Учительская династия

Надежда Ивановна собрала толстую папку документов, озаглавив её «Мгновения жизни. А.И. Солженицын в Магнитке». В ней много фотографий 50-х годов прошлого века. На одном из потемневших снимков, запечатлевших педагогов семилетней школы, в первом ряду выделяется строгим выражением интеллигентное лицо Веры Виссер. Это мать Натальи Бобрышевой, в которую влюбился Александр Солженицын. На фотографии 1950 года девушка запечатлена среди одноклассников. Она выглядит несколько отрешенной и безразличной к происходящему. Не красавица, но и не дурнушка. В настороженном взгляде есть некая тайна, которую пытался постичь молодой Александр Солженицын. На другом фото Наталья — уже учительница. Собранность и скромность выражает её худощавое лицо. Фотографии учителей и учеников тех лет отыскали в своих архивах супруги Кандауровы. А ветеран педагогического труда Н.А. Накоряков на одной из них уверенно показал В.А. Виссер.

— Мне удалось найти людей, которые работали с Верой Александровной, учились вместе с Натальей Бобрышевой, — рассказала Надежда Козлова. — Я благодарна им за воспоминания, открывшие одну из ярких страниц в истории посёлка. Бывшая учительница начальных классов Мария Никитична Саломатова хорошо помнит приехавших с Севера Веру Александровну Виссер и её дочь. Она назвала их порядочными, воспитанными, интеллигентными людьми. При феноменальной честности и принципиальности они были очень добрыми, отзывчивыми. Когда молодой учительнице, только что вступившей в брак, понадобились советы, Вера Александровна отнеслась к этому с удивительной серьезностью и сердечностью. Рассказала о том, что её женское счастье было настоящим, но недолгим. Она жила памятью о безвинно погибшем муже (репрессированном в 1929 году и расстрелянном в 37-м) и замуж больше не выходила.

Мария Никитична вспомнила и о том, что Вера Александровна любила классическую музыку. Она часто давала для прослушивания коллегам пластинки из своей богатой коллекции.

Репрессирован в 1929-м, реабилитирован в 1960-м

В ответ на запрос из архива Архангельской области сообщили: отец Натальи, Сергей Бобрышев, юрист по образованию, находился в северном краю в ссылке, а мать работала там агрономом.

Жизнь Сергея Тихоновича была незаурядной. Сын кустаря, он окончил классическую гимназию. Руководил революционным подпольем и был активным участником установления советской власти в Смоленской губернии. Когда началась Гражданская война, командовал сформированным им красногвардейским отрядом. Окончив Московский университет, работал в Крыму председателем суда, прокурором. С 1925 года — ректор Крымского педагогического института в Симферополе. Спустя четыре года был репрессирован…

В 1960 году Сергея Бобрышева посмертно реабилитировали. Вере Александровне вернули деньги и именное оружие мужа, предоставили квартиру в Крыму, куда и переехали вдова с дочерью Натальей.

Девочка с внутренней пружинкой

Найти сведения о Наталье Бобрышевой помогла директор Магнитской средней школы Н.В. Плотникова. Заглянув в журнал регистрации аттестатов зрелости, который в школе ведут с её основания, узнали: в 1953 году Наталья Бобрышева с серебряной медалью окончила десятилетку. Среди её одноклассников оказалось много знакомых фамилий. Одна из них, А.Г. Корзникова, в девичестве Леонова, живёт в Магнитке.

Александра Григорьевна подтвердила: Наташа Бобрышева родилась, как и большинство её одноклассников, в 1935 году. На вид простая и скромная, внешне она ничем не выделялась среди сверстников. Но была в ней внутренняя пружинка, особая настойчивость. В школе изучали немецкий, а Наталья дополнительно занималась ещё и английским. Из Москвы ей присылали литературу на языке Шекспира. Наташа не была комсомолкой, не участвовала в общественной жизни. Её внутренний мир был закрыт для многих. Позже ребята узнали, что причина её замкнутости — репрессированный отец.

Необычные люди

Ещё один одноклассник Бобрышевой, геолог-золотоискатель Афанасий Янтимиров, также поделился своими воспоминаниями. Он часто бывал у Наташи дома. Они с матерью жили в коммунальной квартире, на втором этаже дома N 13 на улице Карла Маркса. В этой же квартире, но в другой комнате, проживала семья директора школы Эдуарда Смейкала, чеха по национальности.

Наташина мать была голубоглазой, стройной блондинкой аристократичного вида. Однако справлялась с неустроенным бытом: носила воду на второй этаж, заготавливала дрова, топила печь. Наташа во всём ей помогала.

Сначала одноклассники ничего не знали о её отце. Потом, когда стало можно, мать и дочь рассказали, каким он был энергичным человеком, энтузиастом и романтиком. По утрам, едва открыв глаза, вскакивал с кровати со словами: «Пора браться за работу!»

Афанасий вспомнил странное поведение одноклассницы на вручении аттестатов. Получавшие документы первыми благодарили партию и правительство. Наташа, взяв аттестат, молча вернулась на своё место.

И ещё об одном случае поведал Афанасий Рахимович. Весна 1953 года выдалась тёплой. Выходившие на площадь окна класса были открыты. Из репродуктора, установленного на улице, доносилась бравурная музыка, затем зазвучали частушки невысокого качества и приземлённого содержания. Наташа подошла к окну и закрыла его, чтобы не было слышно. Её, как и мать, отличала большая внутренняя культура.

Друзья по ссылке

Но каким образом Александр Солженицын познакомился и подружился с Верой Виссер, причем настолько, что приехал в гости? Фронтовой офицер, Александр Исаевич был арестован контрразведкой СМЕРШ зимой 1945 года (военная цензура нашла в его письмах к другу критику Сталина и существующего строя). Суд приговорил его к восьми годам лагерей. После окончания этого срока, в 1953 году, его отправили в Казахстан в ссылку. Там, в Кок-Тереке, будущий знаменитый писатель познакомился с супругами Николаем и Еленой Зубовыми. Долгое время, вплоть до высылки из СССР, он поддерживал с ними очень тёплые отношения.

Николай Иванович, врач по профессии, и Елена Александровна, медсестра, были сосланы в Казахстан за то, что мать Зубова во время войны укрывала дезертира. Вера Виссер была сестрой Елены Александровны. Она навещала её в Кок-Тереке, там познакомилась с Александром Исаевичем.

Николай Зубов способствовал излечению Солженицына от рака, а потом помогал прятать рукописи, которые могли в любой момент изъять. Когда закончился срок ссылки, Зубовы уехали в Крым, в посёлок Черноморск. Солженицын гостил у них. Он называл супругов Зубовых «любимыми старичками», описал их в книгах «Архипелаг ГУЛАГ», «Раковый корпус», «Бодался телёнок с дубом».

Неудавшееся сватовство

Когда Александр Солженицын отбывал наказание в «шарашке», его первая жена Наталья Решетовская оформила развод. Восстановившись в гражданских правах, Александр Исаевич отправился в посёлок Магнитка, чтобы познакомиться с Натальей Бобрышевой. О ней он был наслышан от матери девушки. Студентка Свердловского пединститута находилась в Магнитке на каникулах. «Провёл неделю здесь как в сказке, — писал Солженицын друзьям. — Наташа такая прелестная девушка».

Надежда Ивановна показала дом, в котором гостил Александр Исаевич, маленький балкончик на втором этаже, на который он наверняка выходил. Напротив окон стоит ДК «Горняк». Сюда на просмотр кинофильмов уж точно ходили бывший политзаключенный и юная дама тургеневского типа. Рядом с дворцом располагалась площадка, на ней вечерами играл духовой оркестр, под музыку которого танцевала молодежь. Можно предположить, что и здесь проводила время эта неравная пара (Солженицын был старше Наташи на 17 лет).

Александр Исаевич предложил ей выйти за него замуж. Девушка была смущена, даже немного напугана столь стремительным течением событий. Обещала подумать и приехать к нему с ответом на зимние каникулы. Но осенью искренне написала, что большого чувства у неё не возникло.

«Я уехал, — вспоминал мировой гений полвека спустя, — предполагая, что вот, наверное, подходящая женщина: тоже лагерной закалки; у неё погиб отец в ссылке, и она не комсомолка; я думал, что она потом приедет во Владимир из Свердловска ко мне на каникулы, но не случилось».

В своей книге об Александре Солженицыне Людмила Сараскина полагает, что черты Натальи Бобрышевой нашли отражение в образе Агнии — героини романа «В круге первом». С этим согласны и жители Магнитки, помнящие Наталью. Надежда Козлова имела с ними продолжительные беседы.

Как стало известно краеведу, из Симферополя Наталья уехала на Север. О том, где она живет сейчас и жива ли, узнать пока не удается.

—  В посёлке рассказывали, — добавила Надежда Козлова, — что несколько лет назад в Магнитку якобы приезжал один из сыновей Солженицына. Будто он заходил в местный храм, заказывал панихиду за отца.

Первоисточник: Ерёмин В.Г. Александр Солженицын гостил в Магнитке//«Челябинский рабочий». — 2010. — 7 сентября. — С.3