15 февраля 1906 года в деревне Мустафино Оренбургской губернии (ныне Шарлыкский район Оренбургской области) в многодетной татарской семье Залиловых родился шестой ребенок – Муса. Пройдут годы, – и он станет известным писателем, военным корреспондентом, Героем Советского Союза. Сегодня весь мир знает его творческий псевдоним – Муса Джалиль. Татарский поэт, как и чешский писатель и журналист Юлиус Фучик, стал символом мужества и непокорности обстоятельствам.

В той страшной войне погибли от 60 до 85 миллионов, из них только в СССР 26,6 миллионов человек. Отчего же так горько и больно сознавать потерю творческих людей — тех, кто не просто «ушли недолюбив, не докурив последней папиросы«, но и не дописав — стихи, музыку, картину… Муса Джалиль – один из них.

О короткой жизни Мусы Джалиля – здесь здесь здесь

Будущий поэт начал писать стихи в 10 лет. Русский язык Муса выучил уже взрослым, но писал стихи — на татарском языке. Первое из сохранившихся и напечатанных в газете, называлось «Бехет», то есть «Счастье».

Уже с первых, пока что наивных, опытов, Муса с искренним сочувствием относится к народу. Правда, он ещё не умеет облечь мысль в плоть художественных образов и декларирует её прямо, «в лоб»:
Жизнь моя для народа, все силы ему,
Я хочу, чтоб и песня служила ему.
За народ свой я голову, может, сложу —
Собираюсь служить до могилы ему.
(«Слово поэта свободы»)

В стихах Джалиля 20-х годов нашли образное выражение высокие идеалы нового поколения: чистота чувств, искренность, страстное стремление служить народу. И пусть поэзия эта не знала полутонов, но она рождена и вдохновлена юношеским максимализмом, высоким накалом гражданских чувств.

Он был романтиком и цельной натурой – всегда. И тогда, когда воспевал героику революции и Гражданской войны (поэма «Пройденные пути»), и когда создавал романтические образы рядовых строителей социализма (сборник «Орденоносные миллионы»). И когда говорил о любви («Хадия»)

Но два сильных, стойких человека,
Мы друг друга истерзали всласть.
И на всём запрет, на всем опаска.
Молодое чувство не росло.
Да и юность пылкую с годами
Ветром мимолетным пронесло.

Во многих стихах Джалиля, ещё мирного времени, сквозит предчувствие судьбы. Тема героического самопожертвования являлась для поэта сквозной.

Вошла стрела под сердце…
Нараспашку
Открыта мне неведомая новь.
Течёт на белоснежную рубашку
Моя ещё бунтующая кровь.
Пусть я умру…
Но вы, кто по соседству
Окажетесь в иные времена,
Взгляните на рубашку — кровью сердца
В тревожный цвет окрашена она.
(«Перед смертью»)

В 1974 году в журнале « Юность» был опубликован рассказ Варлама Шаламова «Студент Муса Залилов». Место действия этого рассказа — комната студенческого общежития МГУ в Большом Черкасском переулке, где проживают Варлам, студент факультета советского права, и Муса, студент литературного отделения этнологического факультета МГУ, — «нацмен», «комсомолец» и «поэт». Джалиль в этом рассказе описан с некоторой иронией: «Муса был очень опрятен: маленький, аккуратный, с тонкими, маленькими, женскими пальчиками, нервно листавшими книжку русских стихов»; «Вместо молитвы Муса учил русские стихи, вызубрил все, что не возьмешь изнутри, со смысла и чувства. Способ старинный, надёжный, а может быть, и единственный. Именно так зубрят названия латинских костей и мышц медики». Однако как о герое Шаламов отзывается о своем соседе по комнате с полным уважением — когда пишет о первом стихотворении Пушкина, которое Муса выбрал для заучивания наизусть. «Первым русским стихотворением, которое выучил Муса Залилов перед тем, как стать Джалилем, был «Узник» Пушкина». В этом выборе, по мнению автора рассказа, «было что-то такое, что привлекало, обещало решить что-то важное в судьбе, научить чему-то важному».

О творчестве Мусы Джалиля здесь здесь здесь

Вечером 22 июня 1941 года поэт сказал друзьям: «После войны кого-то из нас недосчитаются…», а наутро он — заведующий литературной частью Татарского театра оперы и балета, ответственный секретарь Союза писателей ТАССР, депутат казанского городского совета — пришёл в военкомат с просьбой отправить его на фронт.

В неразберихе тех грозных дней Муса попал в формировавшийся в Татарии артиллерийский полк конным разведчиком, а попросту говоря — ездовым. Когда командованию стало известно, что Муса Джалиль — известный поэт, его хотели демобилизовать и отправить в тыл. Но он решительно ответил: «Вы поймите меня, ведь я поэт! Я не могу сидеть в тылу и оттуда звать людей защищать Родину. Я обязан быть на фронте, среди бойцов и вместе с ними бить фашистскую нечисть».

Позже он настоял на своем переводе в окруженную среди гиблых болот и отрезанную от основных сил Вторую ударную армию. Муса Джалиль воевал в звании старшего политрука, был корреспондентом газеты «Отвага». В трудные фронтовые будни поэтом написаны прекрасные стихотворения: “Прощай, моя умница”, “Слеза”, “След”, “Смерть девушки” и другие. Джалиль рассказывает о разведке, о работе госпиталя, о партизанской войне и о безжалостных врагах, оставляющих после себя пожары и разрушения, смерть женщин и детей.

Там, где ветер фашистский пронесся мертвящий,
Там завяли цветы и иссякли ключи,
Смолкли певчие птицы, осыпались чащи,
Оскудели и выцвели солнца лучи.
………………………………………..
В дом фашист заходил — мертвеца выносили.
Шёл дорогой фашист — кровь дорогой текла.
Стариков и старух палачи не щадили,
И детей людоедская печь пожрала.
(«В Европе весна», 1942 г.)

В июне 1942 года Залилов получил тяжёлое ранение и попал в плен к врагу. Позднее он напишет: «Что делать? / Отказался от слова друг-пистолет. / Враг мне сковал полумертвые руки, / Пыль занесла мой кровавый след».

Политрук Муса Джалиль мог быть расстрелян в первые дни пребывания в лагере. Однако никто из товарищей по несчастью его не выдал. В лагере для военнопленных были разные люди — кто-то пал духом, сломался, а кто-то горел желанием продолжать борьбу. Из числа таких и сформировался подпольный антифашистский комитет, членом которого стал Муса Джалиль.

Стремясь разыграть «национальную карту», в августе 1942 года гитлеровцы создали легион «Идель-Урал». Они рассчитывали при помощи татарских политэмигрантов времён Гражданской войны воспитать из бывших военнопленных убежденных противников большевиков и евреев. Кандидатов в легионеры отделяли от других военнопленных, освобождали от тяжелой работы, лучше кормили, лечили. Выполняя задание антифашистского комитета, Муса Джалиль и его товарищи «встали на путь борьбы с большевизмом».

Эффективность подпольщиков была невероятной. Легион «Идель-Урал» так и не стал полноценной боевой единицей. Его батальоны поднимали восстания и уходили к партизанам, легионеры группами и поодиночке дезертировали, пытаясь добраться до расположения частей Красной Армии. Там, где гитлеровцам удалось не допустить прямого мятежа, дела шли также неважно — немецкие командиры докладывали, что бойцы легиона не в состоянии вести боевые действия. В итоге легионеров с Восточного фронта перебрасывали на Запад, где они тоже себя толком не проявили.

Однако гестапо тоже не дремало. Подпольщиков вычислили, и в августе 1943 года все руководители подпольной организации, включая Мусу Джалиля, были арестованы. Это произошло всего за несколько дней до начала общего восстания легиона «Идель-Урал».

Подпольщиков отправили в застенки берлинской тюрьмы Моабит. Допрашивали с пристрастием, используя все мыслимые и немыслимые виды пыток. Очень трудно было не сломаться. Каждый искал свои способы для того, чтобы держаться. Для Мусы Джалиля этим способом стало написание стихов.

Так появилась «Моабитская тетрадь» — цикл стихотворений, написанный им в Моабитской тюрьме. Джалиль писал стихи на бумаге для писем, которые передавали ему заключённые из других стран, и на полях газет. Все листы поэт сшивал в маленькие блокноты, которые прятал от надзирателей. Сохранились два блокнота, в которых содержалось 93 стихотворения. Стихотворения были написаны на татарском языке: в первом блокноте — арабской, во втором — латинской графикой.

На последней страничке первого блокнота со стихами поэт написал: «К другу, который умеет читать по-татарски: это написал известный татарский поэт Муса Джалиль… Он в 1942 году сражался на фронте и взят в плен. …Его присудят к смертной казни. Он умрёт. Но у него останется 115 стихов, написанных в плену и заточении. Он беспокоится за них. Поэтому если книжка попадет к вам в руки, аккуратно, внимательно перепиши их набело, сбереги и после войны сообщи в Казань, выпусти их в свет как стихи погибшего поэта татарского народа. Таково мое завещание. Муса Джалиль. 1943. Декабрь».

Не преклоню колен, палач, перед тобою,
Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей.
Придет мой час – умру. Но знай: умру я стоя,
Хотя ты голову отрубишь мне, злодей.

Увы, не тысячу, а только сто в сраженьи
Я уничтожить смог подобных палачей.
За это, возвратясь, я попрошу прощенья,
Колена преклонив, у родины моей.
(Из «Моабитской тетради»)

25 августа 1944 года подпольщики Муса Джалиль, Гайнан Курмашев, Абдулла Алиш, Фуат Сайфульмулюков, Фуат Булатов, Гариф Шабаев, Ахмет Симаев, Абдулла Батталов, Зиннат Хасанов, Ахат Атнашев и Салим Бухалов были казнены в тюрьме Плётцензее. Немцы, присутствовавшие в тюрьме и видевшие их в последние минуты жизни, рассказывали, что держались они с удивительным достоинством. Процедура казни на гильотине в Германии была отлажена до автоматизма — на то, чтобы обезглавить «преступников», у палачей ушло около получаса. Экзекуторы скрупулезно фиксировали очередность приведения приговоров в исполнение и даже время смерти каждого человека.

Пятым, в 12:18, расстался с жизнью писатель Муса Гумеров. Под этим именем погиб Муса Мустафович Залилов, он же Муса Джалиль, поэт, главные стихи которого стали известны миру спустя полтора десятилетия после его гибели.

Как ни странно, а, может быть, и закономерно — в «Моабитской тетради» значительное место занимают стихи о любви, дружбе, верности, счастье. Джалиль считает, что любовь и мужество неразрывны. Любовь – это высшая награда за храбрость. Многие строки обращены к жене Амине.

Как соловей на берег родника
Приходит, чтоб испить воды приветной,
Так ты ко мне, красива и легка,
Мой соловей, приходишь в час рассветный.

Джалиль волнуется о дочери Чулпан, он обеспокоен судьбой сирот военного времени. И несмотря ни на что, до последнего верит в победу и рисует картины будущего счастья. Об этом его стихотворение «Новогодние пожелания»:

Здесь нет вина. Так пусть напитком
Нам служит наших слез вино!
Нальем! У нас его с избытком.
Сердца насквозь прожжет оно.
Быть может, с горечью и солью
И боль сердечных ран пройдет…
Нальем! Так пусть же с этой болью
Уходит сорок третий год.

В его стихах – воля к жизни и тоска, горечь и надежда

Земля!.. Отдохнуть бы от плена,
На вольном побыть сквозняке…
Но стынут над стонами стены,
Тяжелая дверь — на замке.

Я знаю — в объятиях света
Так сладостен миг бытия!
Но я умираю…И это —
Последняя песня моя.

В 1946 году бывший военнопленный Нигмат Терегулов принёс в Союз писателей Татарии блокнот с шестью десятками стихов Джалиля. Через год из советского консульства в Брюсселе пришла вторая тетрадь. Из Моабитской тюрьмы её вынес бельгийский патриот Андре Тиммерманс и, выполняя последнюю волю поэта, отправил стихи на родину.
Был ещё один сборник стихов из Моабита, его привёз бывший военнопленный Габбас Шарипов. В январе 1946 года в советское посольство в Риме турецкий гражданин, татарин Казим Миршан, принёс ещё одну тетрадь. Сборник был отправлен в Москву.

В СССР в послевоенные годы существовала версия, что Джалиль жив и работает в Западном Берлине. Розыскное дело открыли в 1946 году. Его жену приглашают на Лубянку на допросы. Имя Мусы Джалиля исчезло со страниц книг и учебников. Сборников его стихов не стало в библиотеках. Когда исполнялись по радио или с эстрады песни на его слова, то обычно говорилось, что слова – народные.

Закрылось дело лишь после смерти Сталина — за неимением улик. В апреле 1953 года впервые были опубликованы шесть стихотворений из Моабитских тетрадей в «Литературной газете» – по инициативе её редактора Константина Симонова. Стихи получили широкий отклик. В центральной печати вышла статья о Мусе Джалиле, в которой с него снимались все обвинения в измене родине. Были опубликованы и некоторые стихотворения, написанные поэтом в тюрьме. Вскоре «Моабитская тетрадь» была издана отдельной книгой.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 февраля 1956 года за исключительную стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, Залилову Мусе Мустафовичу (Мусе Джалилю) присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно). В 1957 году Мусе Джалилю посмертно была присуждена Ленинская премия за цикл стихов «Моабитская тетрадь». В 1968 году на студии «Ленфильм» был снят фильм «Моабитская тетрадь».

Стихи Мусы Джалиля, переведенные на 60 языков мира, считаются примером великого мужества и стойкости перед чудовищем, имя которому нацизм. Строчка из стихотворения «Мои песни» — «Жизнь моя песней звенела в народе, смерть моя песней борьбы прозвучит» — стала крылатой.

«Моабитская тетрадь» стала в один ряд с «Репортажем с петлей на шее» чехословацкого писателя и журналиста Юлиуса Фучика, который, как и Джалиль, написал свое главное произведение в гитлеровских застенках в ожидании казни.

Не хмурься, друг, — мы только искры жизни,
Мы звездочки, летящие во мгле…
Погаснем мы, но светлый день Отчизны
Взойдет на нашей солнечной земле.

И мужество, и верность — рядом с нами,
И всё — чем наша молодость сильна…
Ну что ж, мой друг, не робкими сердцами
Мы встретим смерть. Она нам не страшна.

Нет, без следа ничто не исчезает,
Не вечен мрак за стенами тюрьмы.
И юные — когда-нибудь — узнают,
Как жили мы. И умирали мы!

16 марта 1966 года Президиум Верховного Совета ТАССР передал оригиналы «Моабитских тетрадей» Национальному музею Республики Татарстан. С этого времени они хранятся в его фондах.

День домового — один из самых уютных и душевных народных праздников, который связан с древними славянскими верованиями о хранителе жилища. Домовой — родом из тех времен, когда человеку нужна была помощь и защита духов и богов, в первую очередь природных – громовержца Перуна, солнечного Даждьбога, а также Велеса — покровителя домашнего скота, бога богатства (позже домовые плохо впишутся в христианскую религию, как и их предтечи, древнеримские пенаты).

Нужен был свой покровитель и для дома. Так появился домовой – дух и защитник дома. Это было давно. Но почему же мы не забыли о нем, переехав в многоэтажные дома и шумные города? И неужели мы до сих пор нуждаемся в помощи волшебного помощника и защитника?

Домовой – страницы биографии

Дедушка, Суседушка, Хозяин-батюшка, Домовик, Хатник – как только не называли домашнего духа на бескрайних просторах России. Согласно славянской мифологии, домовой живет в каждом доме и охраняет его от бед. Это, по сути, дух дома — хранитель и защитник домашнего очага, а также всей семьи, которая в этом доме проживает.

Домовой на разных территориях воспринимался по-разному. Для северорусских поверий характерно отношение к домовому как к настоящему главе рода. В Белоруссии в качестве домового почитался уж, поселившийся во дворе или под печью. Его называли господариком, кормили молоком и – поскольку ужа боятся мыши – почитали как хранителя посевного зерна. А вот на востоке Украины его воспринимали как капризного вредителя, нежели как помощника. Более того, в некоторых быличках утверждается, что домовой – это «неправильный» покойник или проживший грешную жизнь член семьи, который в наказание был отправлен Богом служить домочадцам.

Этому существу присущи черты, указывающие на его потустороннюю природу: длинные торчком стоящие уши, шерсть, длинные когти. А вообще домовые — оборотни, способные принимать облик любого члена семьи (особенно отсутствующего), а также животного (чаще змеи, ласки, кошки, петуха, крысы).

Лохматость и косматость домового сулила богатство дому, поэтому у бедняков домовой ходил голый. Одежда домового — зипун или синий кафтан, белая или красная рубаха, подпоясанная кушаком. Если домовой показывается в чёрном одеянии — это предвещает беду. В некоторых регионах бытовало поверье, что этот дух рождается в облике старичка, а умирает младенцем — то есть время для него идет вспять.

Народное сознание населяло подобными обитателями не только дом, но и придомовые постройки. На Русском Севере, например, существовали поверья, согласно которым за двором следит дворовой, за скотиной – скотник и кутной бог и т. д. В бане обитал банник – тоже одна из ипостасей домового.

Считалось, что он живет на печи или за печкой, у порога, за трубой, или же — в хлеву, либо сенниках, но при этом гуляет по всему дому и двору и совершает там разные действия: положительные либо отрицательные — в зависимости от его отношений к хозяевам дома. Так, у нерадивых и ленивых хозяек он может прятать какие-то предметы в доме или переставлять их, пугая по ночам шумом, а, например, в хлеву может расчесывать и заплетать в косички — или напротив намеренно спутывать — гриву у лошадей. Не со зла — а чтобы проучить.

Но в первую очередь этот дух все же «отвечал» за благополучие семьи. Поэтому перед бедой он мог заранее предупреждать хозяев стоном и плачем, а дом без домового воспринимался чужим, неуютным и неспособным удержать счастье.

С домовым стоит ладить, поэтому повсеместно существовал ритуал угощения домового. Важно, чтобы угощение было не формальностью, а именно искренним жестом уважения. Славяне верили, что эта традиция помогает хранить связь с предками, а на бытовом уровне — если дух доволен и удовлетворен, то он будет беречь дом и его обитателей от бед и несчастий.

Подобного рода знаки внимания полагалось делать периодически в течение всего года, однако, к некоторым дням и праздникам они были приурочены особенно. Например:

• 7 февраля — народный календарь отмечает день Ефрема Сирина, «запечника, прибаутника, сверчкового заступника».
• 10 февраля — Угощение домового — этот день носил название Велесечи или Кудеса/Кудесы (явно угадывается имя славянского бога Велеса и его потомков: если Велес — бог, то Велесичи — уже как бы «младшие боги»).
• 1 апреля — по иным народным поверьям именно в это время домовой просыпался после зимы. Существовала традиция на 1 апреля разыгрывать друг друга или символически обманывать в разных мелочах. Это обрядовое действие связано с тем, что домовой — отчасти потустороннее существо, а в ином мире — «все наоборот». Вывернутая наизнанку магия перестает действовать.
• 27 ноября — отмечается Филипп, Филиппово заговенье. В этот день полагалось приготовить обильную богатую трапезу и обязательно позвать на угощение и домового с женой — попросить их зимой хорошо заботиться о домашней скотине.

Такие разные домовые

Славяне были не единственным народом, кого оберегали подобные существа. Во многих преданиях разных народов встречаются упоминания о домовых духах – духах домашнего очага, приносящих достаток или разорение, долгую жизнь или смерть.

В Древнем Риме существа, жившие в доме именовались пенатами или ларами. В США – боуги, в Шотландии – богл и брауни, в Германии — боглеман. В Японии не стали мудрствовать и обозвали домовых они. И внешность им придумали не восточную: рыжий, зеленоглазый, кривоногий шкодливый чертик. У украинцев его называют хатнiй дiдко, поляки называют домового – хованец, чехи – скржитек, рарашек. Похожее существо есть и у осетин – бындур, бынаты хицау, у ингушей – тарам.

В Норвегии домового называют ниссе, там их даже несколько разновидностей —Домовой ниссе, Рождественский ниссе, Церковный ниссе, Корабельный ниссе, Лесной ниссе. В разных частях страны домового ниссе называют: старичок с обжитого места или дворовый мужичок, бонд из кургана, хороший бонд, а в древней Норвегии его называли хранитель хутора.

На Гавайях — они менахуны, в Испании — дуэнде, в Англии — фейри, в домах у финнов живут кодин-халтья, у датчан — кобольды, в вигвамах у североамериканских индейцев водятся шводы, в камбоджийских хижинах — араки. В Непале считают, что их приходится по двенадцать штук на каждого члена семьи.

Познакомимся с некоторыми из них:

Во Франции существует предание о лютенах. Эти существа имели весьма шкодливый характер и могли превращаться в разные предметы и животных, в том числе и в белых кошек или больших и мохнатых пауков. Сбивали людям во время сна волосы в колтуны, пугали молоденьких девушек, тупили косы, заставляли стёкла в рамах трескаться и, вообще, развлекались как могли. Но была у них одна особенность, уж очень они любили с маленькими детьми играть и ухаживать за приглянувшимся животным.

Трасчо – испанский домовой. Озорник по имени Трасчо — величиной с ладошку. Этот испанский домовой в красном колпаке — персонаж скрытный, известно о нем немного. Непоседливый трасчо любит музыку и музыкальные инструменты — и развлекает гостей дома падающими ложками, упавшими вазами, шуршащими пакетами и прочими шумовыми эффектами.

Каботер — голландский домовой, ростом до полуметра. Каботеры, как правило, стесняются людей — и увидеть их почти невозможно. Эти хранители дома имеют длинные бороды, одеваются в лохмотья и носят высокие остроконечные красные или зеленые шляпы. Каботеры — существа пусть и работящие, но глуповатые: могут случайно перепутать соль и сахар, испортив только‑только приготовленное хозяйкой дома блюда. В голландской мифологии они считаются отличными плотниками: каботеры вырезают из дерева игрушки для детей и ложки для взрослых

Ирландские домовые — клуракан. Живущие в винных погребах клураканы, так называют домовых в Ирландии, следят за сохранностью вина и пива. При случае они не отказывают себе в удовольствии промочить горячительным горло — и потому частенько находятся навеселе, катаясь на овцах и подбрасывая в воздух шляпы. В одежде клураканы предпочитают красный цвет.

Домовые у разных народов здесь здесь

Образ Домового

Домовой – не только персонаж фольклора. Его образ вызывает интерес у ученых и писателей, художников.

Владимир Иванович Даль (1801–1872) описал образ домового в книге «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа»: внешность домового, его функции, места обитания и способы взаимодействия с человеком.

С. В. Голикова и В. А. Шкерина на основе полевых материалов 2010-х годов рассматривают традиционные представления сельских жителей Южного Урала о домовом — его облике, функциях, качествах и способностях, о практиках выстраивания взаимоотношений с ним.

Домовой – герой произведений различных видов искусства: живописи, кинематографа, мультипликации.

В живописи, например, этот герой запечатлён в работе Бориса Кустодиева «Купчиха и домовой», картинах Елены Шумаковой, цикле работ Александра Маскаева.

Образ Домового в литературе —чудный сплав фольклора, сказки и романтической литературы. Обращаясь к народным поверьям, литераторы обычно выбирают одну из черт сложного образа домового. В быличках он очень разнообразен, да и именуется в зависимости от «амплуа»: домовой, дворовый, запечник, жихарь, хлевник, старичок, живущий при лошадях, и т. п. Он одновременно добр и опасен; невидим, но всегда напоминает о себе; пугает и сторожит, заботится о благополучии дома и двора, но и изводит, выживает тех, кто ему не полюбился.

О домовых в русской литературе здесь здесь

Небольшое дополнительное разнообразие классических домовых определяется количеством крестьянских построек: банный, овинный, гумённый. Современные фантасты смело расширяют этот ряд (вспомним Вагонного из фильма «Чародеи»). Изб ставят всё меньше и домовым приходится осваивать совсем другие здания: пятиэтажку (Л. и Е. Лукины. «Строительный») или выставочный павильон (В. Орлов. «Альтист Данилов»). Дальше — больше! Наряду со всякими там холодильными, ванными, мусорными появились рюкзачные и сумочные (Д. Трускиновская «Сумочный»).

Верить или нет в существование домового, каждый решает сам. Так или иначе, образ домового, а также связанные с ним обряды, являлись важной частью повседневной жизни наших предков, а народная память как известно никогда не хранит ничего ненужного и бессмысленного. А, значит, все эти традиции также следует воспринимать серьезно — и нам сегодняшним еще только предстоит в них разобраться.

И какими бы современными и технологически продвинутыми мы не были – так хочется, чтобы наш дом хранил волшебный помощник и защитник — милый старичок Домовой….