В годы войны в Миассе развивалось цирковое училище

Знаете ли вы, кто стоял у истоков миасского цирка?.. Им был Виктор Шепель, инженер-конструктор Уральского автозавода, талантливый рационализатор и изобретатель, прибывший из Москвы на Урал вместе с эвакуированным заводом ЗиС. В голодные и холодные военные годы на только рождающемся автозаводе Виктор Дмитриевич начал развивать в Миассе цирковое искусство.

«С первых же дней своего руководства новый директор завода Григорий Сергеевич Хламов принял решение о создании художественной самодеятельности. (…) Однажды мне предложили после работы явиться домой к директору завода. Там уже сидели работники автозавода, знакомые мне по участию в художественной самодеятельности ДК ЗиС. Нам сказали, что отныне мы — костяк будущей художественной самодеятельности завода… Через три дня пришла девушка: «Я — Алла Шибанова, контролер в БТК инструментального цеха, хочу заниматься в акробатическом кружке».

Мы стали готовить акробатический этюд, тренировались после работы прямо в помещении техбюро литейного цеха № 1, сдвинув рабочие столы и положив кусок с трудом раздобытого войлока. Перед репетицией сильно хотелось есть, но начинали заниматься — и голод куда-то уходил. Сейчас удивляюсь: из каких источников мы черпали силы и энергию?..

Шел 1944 год. Ещё в разгаре была война. Мы жили и работали в военном режиме. Но наперекор всему родилась и развивалась художественная самодеятельность. Я руководил акробатической группой. Деревянным клубом нашего завода стали пользоваться сразу, как только была готова коробка. Была крыша, но не было ни потолка, ни пола. На вбитые в землю столбики положили доски — получились скамейки. Несмотря на неблагоустроенность здания, директор завода приказал первомайское торжество проводить в клубе.

Мария Ильинична обеспечила нас шароварами из ситца, а вот с рубашками возникла проблема. Решили выступать без рубах, а девушкам из остатков ситца пошить бюстгальтеры. Чтобы иметь одинаковый цвет торсов, раздобыли у медиков красный стрептоцид и натёрлись им перед выступлением. Получился цвет красивого загара. Когда группа из десяти человек появилась на сцене, зал ахнул от восторга. Стояла нулевая температура, многие сидели в зимних пальто и вдруг — такой контраст! — акробаты вышли чуть ли не нагие. Номер сопровождался сплошными аплодисментами».

Какими были первые миасские парикмахеры

Наш город прямо-таки изобилует салонами красоты. Глядя на многочисленные вывески, невольно вспоминаешь бессмертную фразу Ильфа и Петрова из «Двенадцати стульев»:

«В уездном городе N было так много парикмахерских заведений (…), что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть…».

Сегодня сделать прическу, поменять цвет волос, постричься не представляет никакого труда. А ведь когда-то в Миасском заводе парикмахеров было не так уж и много. Из архивных источников удалось узнать, что до революции в Миассе проживали гримёры, когда-то работавшие в Большом театре, — некто Фёдор Милецкий и его тесть, француз Дозе. Дозе открыл парикмахерскую в двухэтажном доме напротив универмага № 15 (второй дом от угла по Пролетарской улице). Зять и тесть не только стригли горожан, но и гримировали артистов первого рабочего театра, образовавшегося на напилочном заводе накануне революции.

В очерке «Король усов и перманента», вошедшем в книгу «Мой приветливый город Миасс», есть рассказ о супругах Зуевых, открывших собственное цирюльное дело в доме № 7 на улице Пролетарской в «нэповские» годы: «Работа была трудной. Родители сами отапливали помещение, наводили в нём порядок, приносили воду и нагревали её на керосинке, стирали пеньюары, халаты, салфетки. Усталости своей, однако, никогда не показывали, и от местных франтов в цирюльне отбоя не было. Делали здесь не только причёски, но и придавали форму усам. Одни желали, чтобы кончики усов завивались кверху, другие требовали загнуть их вниз. В 20-х годах мужчины, чаще всего, стриглись «под Котовского», то есть наголо. Немало клиентов предпочитали стрижку «под бокс». У женщин в те времена были модными стрижки «фокстрот» и «под кружок». Многие делали и завивки. Горячая завивка выполнялась с помощью щипцов и укладывалась волнами. Для холодной завивки волосы смачивали отваром льняного семени, а волнообразную укладку делали с помощью расчёски и пальцев. Но держалась укладка долго и выглядела эффектно».

В 1924 году частную парикмахерскую открыла и Анна Афанасьевна Третьякова. Сама она парикмахером не была, но умело руководила своим маленьким предприятием, в котором стригли, брили, завивали, делали прически горожанам два её сына, Николай и Павел. Когда НЭПу пришел конец и частные лавочки прикрыли, Анна Афанасьевна устроилась кассиром в государственную парикмахерскую. Её 14-летняя дочь Галина пришла ученицей в мужской зал и через год уже стала мастером. Дочери Галины Ивановны — старшая Татьяна и младшая Маргарита — продолжили семейную династию.

«Я практически росла в парикмахерской, — вспоминала Маргарита Никулина. — Меня забирали из садика и вели на работу к маме, потому что мастера в те годы трудились до десяти часов вечера. И я играла в куклы, стригла их, красила и, уставшая, засыпала прямо в шкафчике. Первую самостоятельную прическу сделала, будучи пятиклассницей. Маме моей подружки я сотворила настоящую «халу», попросив зайти в парикмахерскую к моей маме, чтобы там ей побрызгали причёску лаком. В парикмахерской все ахнули!.. Но удивляться было нечему, потому что все манипуляции с волосами я знала с детства. Так как клиентов всегда было много, меня постоянно просили то накрутить бигуди, то снять их. Я и стричь умела, а с 7-го класса уже плела шиньоны. И когда маме удавалось продать сплетённый мною шиньон, то мы с нею шли в магазин и покупали мне обновку…».

…В 1960 году особой популярностью в Миассе пользовался мужской мастер Григорий Калехман, работавший в парикмахерской при гостинице автозавода. Один из его постоянных посетителей рассказывал, что в 1942 году Калехман был землекопом и бетонщиком на строительстве автозавода, но вечером, придя со смены и немного передохнув, приглашал товарищей: «А ну, хлопцы, подходи по одному! Брейте бороды, а то девчата не полюбят!»  Желающих находилось немало. Григорий брался за бритву и делал всё бесплатно, по-дружески, совершенствуя своё мастерство.

Старгородец Владимир Кульков мастерски владел искусством таксидермии

Жил когда-то в Миассе Владимир Семёнович Кульков, мастеровой на все руки: высококлассный слесарь по ремонту автомобилей, сварщик, жестянщик, художник, модельщик, насекальщик, плотник, столяр, цветовод-любитель… И ещё – таксидермист, а по-простому – чучельник. Комнаты в его большом, ухоженном доме – как домашний музей. Ястреб, сова, тетерев. Рябчик, куропатка, дятел, чайка… Много всего!

— Черноголовый хохотун, — показал Владимир Семёнович на громадных размеров чайку, что раскинула крылья в стороны метра на полтора. — За всё время, что чучелами занимаюсь, только двух таких больших видел… А однажды сова у меня такая была, что одним крылом в одну стенку упиралась, другим — в другую, а это, пожалуй, метра три будет, не меньше. Дальнобойщики на юге ехали, видят — сова на дороге валяется. Один другому кричит: «Стой!» Выскочил, подобрал и тащит в машину. Тот: «Ты чего дохлятину собираешь?» — «Чучело, — говорит, — сделаю, в Миассе один мужик этим занимается». Потом напарник всю дорогу его подначивал: «Вон собака дохлая лежит! Подбери!» А когда готовое чучело совы увидал, тут язык-то и прикусил…

— А однажды привезли мне кабанью голову: «Сделай, мол, чучело!» Ну, сделал. И знаешь, какой толщины шкура у кабана?  Четыре сантиметра! Взял шерхебель, сострогал больше половины. Оставил примерно сантиметр — дальше нельзя, щетина выпадет. Никто не верил, что у кабанов такая шкура, охотники даже спорили на ящик коньяка, а потом приезжали замерять штангелем…

С удовольствием показывал Кульков чучела хорька, колонка, ханорика, норки, куницы, белки, дикого голубя… И опять рассказывал:

— Никто не учил, самоучка я. Первой у меня сова была. Крылья ей расправил, подставил палочки, дал высохнуть. А через год крылышки стали опускаться, пока совсем не повисли. Если поднимать — шкурка лопнет. Потом сообразил, что к чему, и стал арматуру вставлять в хвост, в крылья, в голову… В Ильменском музее, как зайдёшь, в углу две рыси зайца делят – так это моя работа! А напротив рыси — скала и на ней сова сидит с мышкой в клюве. Тоже моё! Однажды даже сома на заказ делал!

За двадцать с лишним лет Кульков сделал немало чучел. Точную цифру назвать затруднился:

— Да разве же я считал? Дома коллекция всё время меняется — одно продам, другое добавится. У меня ведь какая договоренность с заказчиками? Три тушки привозят, две им выделываю, третья мне остаётся.

Несколько лет назад оборвалась жизнь народного умельца. Но у кого-то до сих пор висят на стенах его работы, а это значит, он жив.